Алмазы Джека Потрошителя

Но сейчас… ваше состояние еще не критично, однако кризис способен наступить в любой момент. Малейшее волнение спровоцирует инфаркт. А в вашем возрасте, в вашем состоянии не так легко будет с ним справиться. Я настаиваю…

– Вчера в моем доме убили человека, – Герман Васильевич вцепился взглядом во взгляд врача.

Вот ведь дело, врач за последние пять годков не менялся, а Гречков не помнил его имени. На двери-то табличка была, и на халате тоже, однако зрение отказывало, и сколько ни пытался Герман Васильевич прочесть написанное – не получалось. Буквы плыли.

А зрение-то у него хорошее. Единица. Была когда-то.

– Убили. Ножом. Кровища… Сколько в человеке крови? Говорят, что четыре литра… по-моему, больше. Всю залу залила. И на меня брызгало. Я не слабонервный, но тут чего-то… нехорошо.

Он снова потер грудь, прислушиваясь к ритму.

– И вот ведь ладно бы, чтоб чужие… свои же. Всех знаю. А выходит, что и не знаю. И как быть-то?

– Оградить себя от стресса, – сказал врач, глядя уже с жалостью. – С убийством пусть полиция разбирается."

"– Разберутся, как же… – Герман Васильевич поднялся, опираясь на край стола.

Когда же вышло так, что тело, свое, родное, жилистое, некогда терпеливо сносившее и голод, и холод, и ночные смены на разгрузке-погрузке, вдруг проржавело? И ведь говорили же… доктор, Полинка. Верка опять же, а он не слушал. Все виделось – молодой.

Небо на плечи кинь – выдержат.

– Герман Васильевич, – врач протянул визитную карточку. – С сердцем не шутят. И другого кого отправили бы в больницу насильно.

– Другого и отправляйте.

– Вот. Возьмите, пожалуйста. В любое время. По малейшему поводу. Звоните.

Рецептик он тоже дал, и Герман Васильевич принял его не столько с благодарностью, сколько с надеждой. Вдруг да лекарство это, чье название выведено все тем же нечитабельным почерком, который понимают лишь фармацевты – что это, как ни глобальный заговор? – поможет. Вернет все, как раньше. Жирок с боков растворится, а одряхлевшие мышцы в прежнюю силу войдут. И сердечко застучит в старом ровном ритме.

Конечно, выйдя из поликлиники, Герман Васильевич посмеялся над этой своей внезапной мечтательностью. Прошлого не вернуть. Осталось настоящее. И что в нем? Братец с безумной женушкой. Верка мертвая. Полинка ненужная. И прочие куклы. Власть над куклами есть, а радости – нету.

Почему так?

Герман Васильевич от водителя отмахнулся, велев убираться ко всем чертям. И тот убрался, предоставив начальству свободу.

Гречков шел по городу, гадая, доживет ли до весны. Раз или два появлялось у него желание вернуться, сдаться на милость знакомого-незнакомого врача, но подобные порывы Герман Васильевич душил.

Он очнулся на набережной. Было пусто. Черная река ползла меж бетонных берегов, принимала пенные потоки из старых труб.