Во власти (не)любви

 — Но твое сочувствие тронуло меня необыкновенно. Жаль, я не могу ответить тем же тебе.

Его глаза — серые и такие холодные, словно пронизывают ее насквозь. Он расслаблен и, в принципе, равнодушен… Или хочет таким казаться? Вацлав Кнедл всегда хорошо умел скрывать свои эмоции. А может, он давно от нее излечился? Но зачем тогда позвал сюда? И почему мысль о том, что она ему безразлична, так сильно ее задевает?

Она должна пробить его стену. В этом ее спасение, которое может оказаться и погибелью… Кирпичная монолитная стена, уходящая вверх, так высоко, насколько хватит взгляда.

Нужно ли ее рушить и выпускать то, что находится за ней?

— Наверное, мне пора, комиссар, — смиренно проговорила Джина, поставив на стол недопитое виски, и поднялась. — Вряд ли пестунья Магда одобрила такое поведение, ведь касты…

Она не договорила, потому что Вацлав Кнедл внезапно поймал ее за запястье и притянул к себе, вынудив обогнуть стол и сесть к себе на колени.

— Должны быть чисты, — с издевкой договорил он и стянул косынку с ее головы.

 — Знаешь, как сильно я этого хотел?

И аккуратно дернув сколотый шпильками пучок, распустил ее волосы, вдохнув их запах хозяйственного мыла, которым чернавкам разрешено было совершать свой туалет

Склонив к себе ее голову, комиссар накрывает губами ее губы, а его рука ложится на ее колено и медленно ползет выше, задирая черную бумазейную ткань. Этот не тот неумелый поцелуй пятилетней давности, а властный поцелуй хозяина положения, который имеет полное право на свою собственность. На собственность, которой он не оставляет и единого шанса не подчиниться ему и вырваться.

Джин охватывает дикое чувство, будто она медленно распадается на клетки- квадраты, каждая из которых ощущает его по отдельности. Вацлава Кнедла слишком много — вокруг ее, под ней, на ней, и в ней — в ее губах и рте, который он терзает мучительно-долгим поцелуем. Он забирает ее в свой плен — сразу, мгновенно, без оружия, не дав малейшей возможности сопротивляться своему резкому напору.

И когда он наконец отрывается, Джина с трудом переводит дыхание, чувствуя себя на грани помешательства от двойственности происходящего.

Она никогда не любила и не хотела его — эта вынужденная близость судорогой сводит скулы, противной дрожью отдается в кончиках пальцев, ощущающих текстуру его пиджака, на который в неестественном объятии ложатся ее руки. Но он мужчина, восхитительно сильный, вожделеющий ее мужчина, какого властного у нее не было ни разу в жизни и…

Да, давно. У нее не было мужчины давно.