Во власти (не)любви

В конце концов, Джин приняла решение остаться в своей комнате — выступят они завтра и без генерального прогона! Чтобы Джина Моранте готовилась к какому-то задрипанному семинару даже тщательнее, чем к самой крутой вечеринке? Литературный профессор и так уже на крючке, да и вообще…

Но когда время, о котором они с Вацлавом договорились, подошло, Джин запахнула на своем черном в белый горошек платье джинсовую куртку и вышла в холодные осенние сумерки.

Танцевальный зал находился в западном крыле и имел отдельный вход — быстрее всего к нему можно подойти по кленовой аллее.

Она была длинной и лежала как бы в стороне от хоженой территории академии. Любая другая девушка на месте Джин если не испугалась, то в любом случае, почувствовала себя некомфортно — вечер, холод, безлюдное место… Но Джина не испытывала страха — бояться можно было лишь упырей, а с ними Константин Леоне покончил навсегда. Упырей… и Гаспара Леоне, но он пропал без вести два года назад и, даст бог, не найдется никогда… Правда, в какой-то момент девушке показалось, что за ней кто-то идет, но это был всего лишь шелест падающих листьев.

Зал для танцев — единственное помещение академии, оформленное не в готическом ключе, а в стиле барокко — с богатой объемной лепниной, многочисленными подсвечниками и канделябрами, статуэтками в стенных нишах, массивными хрустальными люстрами и позолоченными многоярусными светильниками, которые испускали рассеянный приглушенный свет.

Замерший около окна Вацлав обернулся на звук ее шагов с нетерпеливым и радостным выражением, как бы надеясь и не веря себе, и бросился к ней.

— Джина!

— Вацлав, забудь, — сказала она хладнокровно, сразу же отгородив его от себя толстой ледяной стеной.

 — Ничего не значило. Ничего! Просто шутка.

Это было немного страшно — смотреть, как меняется у него лицо. С каждым ее словом надежда исчезала — глаза Кнедла мертвели и мертвели. Вацлав отвернулся, глядя в пол, и сердце у Джин защемило — нельзя было целовать его, нельзя было приходить сюда сейчас, нельзя!

Она ждала от него чего угодно — что расплачется, будет умолять, как тот официантик, но никак не того, что Вацлав очень тихо и очень спокойно проговорит, не глядя на нее:

— Шутка.

Хорошо. Я тебя понял."

"С удивлением прислушавшись к себе, Джин поняла, что даже испытала нечто вроде разочарования. Пожалуй, если бы он сейчас опустился перед ней на колени, прикоснулся губами к костяшкам ее пальцев, прошептал, что мечтает о втором поцелуе, мечтает о ней, о ее великолепном теле на шелковых простынях и…

— Так мы делаем последний прогон или нет? — буднично спросил Кнедл, подняв на Джин призрачно-серые глаза, в которых ничего сейчас нельзя было прочесть.

— Да. Да, конечно.