Босс моего бывшего

О, Стаса она всей душой возненавидела, да так и не простила. Потому что никто из его близких не пострадал. В отличие от нашего сына. Врачи сказали, что у нас бы родился мальчик… мальчик.

Знаете, именно тогда я чуть не сломался под гнётом вины, под всем тем моральным дерьмом, которое навалилось вонючей кучей. Едва не сошёл с ума от бессилия. А ещё плакал… уходил подальше от наконец уснувшей, измотанной рыданиями Юльки, благо дом находился у кромки леса, бил кулаком в ствол кривой пихты – всё время одной и той же, – вымещал злость, обиду, ненависть на самого себя. Будто дерево хоть в чем-то провинилось.

Бил, а после плакал, как ребёнок, уткнувшись лбом в испещрённую прожилками прохладную кору. Так пряно пахло хвоей, так сладко пели птицы, но всё это проходило мимо меня, в чёрную воронку всё хорошее проваливалось.

Я нашел каждого причастного к нашей беде. Это сейчас я правильный и порядочный, тогда я был молодым, злым и уничтоженным. Мне нечего было терять. Наказал каждого, причинил боль. Стало ли легче? Нет. Но земля определенно стала чище.

– Дима, выныривай уже наружу, – голос Стаса за волосы вытаскивает из глубокой задумчивости.

Мы вместе летали в командировку, и я рад этому. В моей жизни так мало по-настоящему преданных людей…

– О чём ты снова думал?

– О тендере.

– Врёшь, Дима, – цокает языком проницательный Стас и застегивает ремень, чувствуя приближающуюся посадку. – Если бы ты думал о тендере, у тебя не краснели бы глаза.

Касаюсь век, а в уголках глаз скопилось что-то подозрительно похожее на влагу. Неужели опять решил проронить скупую мужскую слезу? Да ну, к чёрту. Что-то я совсем расклеился в последнее время. Прознай журналисты или конкуренты, каким чувствительным может быть несгибаемый Поклонский, душу вымотают.

Но здесь, на борту частного самолёта, так просто нырнуть в себя.

– Это от недосыпа.

– Да-да, – якобы верит мне Стас, – именно поэтому.

Лучшая черта Стаса – понимание. Даже то, что привёз ко мне Варю – это о нём, о понимании без слов. Правда, я едва не наорал на него после, но так, ничего серьёзного, просто психанул.

– Рыльский, сколько мы с тобой дружим? – спрашиваю, а Стас поднимает глаза от документов.

– Тридцать пять лет, – улыбается, снова похожий на того мальчишку, которым когда-то был.

 – Кажется, мы сдружились на почве того, что не могли решить, чем друг друга отметелить: совочками или формочками для песка.

– В итоге так и не подрались.

– Ни разу в жизни, – Стас взмахивает рукой, что-то сказать хочет, но так и не решается. С повышенным усердием собирает документы, сортирует их по кожаным папкам, складывает те идеально ровной стопкой.

– Ты нервничаешь? – спрашиваю, подавшись вперёд, а Стас бросает на меня мрачный взгляд.

– Не бери в голову, это я так… короче, не до этого сейчас.