Босс моего бывшего

Ковшобуры в Е* ушли, и пока вернутся… Время потеряем, опять!"

"Прораб ещё бы долго материл всех и каждого, но я советую ему не кипятиться раньше времени и обещаю, что буры будут у него уже завтра к обеду.

– Как раз вовремя, да?

Восхищённый прораб прижимает каску к колесоподобной груди и, махнув рукой, убегает контролировать процесс. Я засовываю руки в карманы, смотрю на работающие экскаваторы, и такой покой на душе, такое расслабление в каждой мышце. Согласитесь, есть что-то невероятное наблюдать за тем, как на ровной площадке, поросшей бурьяном и засыпанной мусором, спустя время вырастает что-то полезное и нужное.

Пройдёт пару лет, и здесь появится современный центр – самый лучший в стране, и сотни детей получат помощь. Ради этого стоит жить.

Когда-нибудь я обязательно привезу сюда Варю. Странные у меня желания, самому смешно. Девушек по ресторанам нужно водить, а не на стройплощадки. Но, мне кажется, она оценит.

В бар мы едем, когда все дела раскиданы по углам. Хотелось бы завалиться в первый попавшийся, как в старые добрые времена, но мы не в том статусе, чтобы пьяными мордами светить на потеху журналюгам.

Потом не слезут, набросятся и все кости обглодают.

Охрана приезжает первой, проверяет каждый угол, и только после отмашки выходим из машины. Через боковую дверь, прочь от любопытных глаз, по винтовой лестнице прямиком в VIP-ложу. Пахнет пряностями и табаком, приглушённый свет создаёт налёт загадочности. Респектабельный мужской клуб, в котором курят сигары, пьют коллекционный виски и обсуждают многомиллионные контракты – отличное безопасное место.

Стас хмелеет быстро. Молчит, рассматривая носки своих туфель, мрачнеет с каждым выпитым глотком.

– Так не пойдёт, – говорю, жестом отправляя официанта.

 – Мы сюда вроде бы языками трепать приехали, а не тупо напиваться. Молчать мне комфортнее наедине с собой.

Стас шипит сквозь сжатые зубы. Откидывает голову, бьется затылком о подголовник, смотрит в украшенный софитами потолок, покачивая в бокале виски.

– Я никогда не думал, что сумею так возненавидеть кого-то. До отвращения, – глухо говорит, и приходится податься вперёд, чтобы расслышать. – Такая ярость в груди, отчаяние. Это очень сильные чувства, я не могу с ними справиться. И ненависть эта… она меня убивает, превращает в чудовище.

Я его боюсь, Поклонский. Настю тоже видеть боюсь. Не справлюсь, голыми руками разорву. Это очень страшно – такое чувствовать.

– Я бы хотел сказать, что это нормально, но нет ничерта нормального в том, что мой друг горит, как факел и вот-вот потухнет из-за какой-то стервы.

– Наверное, – дёргается и, подобравшись, садится прямо. Делает большой глоток, снова за бутылкой тянется. – Я так любил её, Дима. Таким идиотом был. А ей… галерею ей, всё что хотела. На блюдечке, на ладони.