Браслет императрицы

Из сумки что-то выпало, Бейсик прижал уши, зашипел, но вдруг тонко, испуганно мяукнул и убежал на кухню, поджав хвост.

– Что творится с котом! – удивленно проговорила Надежда. – Наверное, весна на него так действует! В марте все кошки сходят с ума…

Она наклонилась, чтобы подобрать то, что выпало из сумки.

Это была та тетрадь, которую отдала ей Люся, – толстая тетрадь в потертом дерматиновом переплете.

Ах да, это же дневник Нинкиной знаменитой бабушки!..

Тетрадь случайно открылась, Надежда увидела страницы, исписанные выцветшими лиловыми чернилами, крупным, отчетливым почерком с сильным наклоном. Надежда прочитала несколько слов:

«…там, в его мастерской, среди загрунтованных холстов и неоконченных картин, мы с Полем впервые стали близки. Все случилось как-то внезапно, я сама не поняла, как нас кинуло друг к другу. Потом мы лежали рядом, за окном в кроне дерева глухо ухала горлинка. Поль смотрел на меня сквозь полуопущенные ресницы и молчал. Потом, когда горлинка улетела, он тихо проговорил:"

"– Ты прекрасна, возлюбленная моя, ты прекрасна! Глаза твои – глаза голубиные. Что яблоня между лесными деревьями – то возлюбленная моя между девицами. В тени ее люблю я сидеть, и плоды ее сладки для гортани моей.

Я рассмеялась:

– Что ты такое говоришь, Поль? Я что – похожа на дерево?

– Это – Песнь песней, лучшие стихи на земле…»

– А бабушка-то была не промах… – проговорила Надежда. – Надо почитать, только не в коридоре…

Она переоделась, прошла на кухню, где разобрала пакеты с продуктами, причем кот не явился, даже когда Надежда разделывала рыбу. Надежда мимоходом удивилась такому поведению, но некогда было расслабляться. Так что она обсыпала рыбину пряными травами, завернула в фольгу и запихнула в духовку, после чего села за стол и открыла тетрадь на первой странице.

Те же выцветшие чернила, тот же крупный, решительный почерк с сильным наклоном. К счастью, почерк был вполне разборчивый, и даже старая орфография не слишком мешала.

«Неужели я в Париже? Поверить не могу! Париж, Париж, столица мира! До сих пор удивляюсь, как меня выпустили из России. До сих пор вижу лицо того комиссара, который разглядывал меня с неприязнью, как какую-то букашку. Ведь я для него – не человек, а представитель обреченного класса… он хотел уже забрать мои документы, как вдруг вошел высокий седой человек со шрамом через всю щеку, взглянул на меня и спросил хриплым голосом бывалого солдата:

– Кто такая?

Мой комиссар (как это смешно звучит!) вскочил, вытянулся по швам и отрапортовал:

– Гражданка Слепнева, просит выпустить в Париж якобы для обучения!

– Почему “якобы”?

– Врет, нутром чую! У меня чутье на контру!

– Чему собираетесь учиться? – спросил седой, повернувшись ко мне.

– Живописи.