12
0
Я чувствую, как от этого мешочка начинает распространяться чёрная, почти ощутимая волна, и забыв все предостережения Любавы, инстинктивно тянусь к Эфиру."
"Тушу Сётоку, вместе с мешочком, и не успевшей никого задеть волной, накрывает прозрачный купол силового поля.
Чёрный дым всасывается в стенки купола, и через минуту тот становится прозрачным, демонстрируя принца, живого, сидящего на полу, и впечатывающего свои пудовые кулаки в дохё — за неимением другого противника.
Сётоку в бешенстве. По толстым щекам его текут злые бессильные слёзы.
…Амулет, — раздавался шепот со всех сторон. — Он использовал амулет с Осколком…
Я удивлённо смотрю на принца. Как настоящий Фудзивара, он должен быть сэнсэем, адептом одной из таттв. Зачем ему понадобилось прятать в складках пояса амулет? Обычно ими пользуются лишь простецы…
И тут паззл сложился.
Так вот почему он выступал против магии! Ратовал за наращивание военной мощи, за ликвидацию Артефактов…
Принц Сётоку был простецом.
Эфир ему не подчинялся. Эта ущербность тщательно скрывалась, никто в целом мире не знал, что он — не сэнсэй. Вероятно, принц всегда носил при себе один или даже несколько Осколков — их аура сбивала с толку других сэнсэев, не позволяя уличить его во лжи.
И он мог и дальше дурить народ, если бы не поединок. Не бешенство, не чувство непомерной гордыни — он хотел сокрушить меня во что бы то ни стало, даже нечестным методом, даже после того, как бой официально завершился.
Вероятно, именно по этой причине Сётоку и превратился в садиста: ощущая свою ущербность, он полюбил причинять боль другим.
Мне стало его жаль. Родиться первым, иметь все привилегии, всё, что захочется — кроме того, что действительно нужно… Вот почему он ненавидел своего брата, Константина: тот был сэнсэем.
Махнув рукой, я убрал поле.
Тайна выплыла на поверхность. Тиран больше никому не страшен.
Как только Сётоку понял, что силовое поле исчезло, он поднялся на ноги и коротко рявкнул:
— Хатамото! Убить всех, кто находится в зале.
По рядам гвардейцев промчался сухой деревянный шелест. Копья взлетели в приветственном салюте.
Зато остальные участники представления не на шутку перепугались. Люди в панике ломанулись подальше от дохё, к дверям. Но двери были заперты. Тяжелый засов перекрывал путь к свободе, и охраняли его несколько вооруженных стражников.
— Ну! Чего вы ждёте?.. — ярился Сётоку. — Перережьте глотки всем, кто здесь есть! Нам не нужны свидетели!
И вдруг сквозь гул и вопли испуганных людей послышались громкие хлопки в ладоши. Они приближались, и вот к краю дохё подошла Любава…
Старичок Окигава, просветлев лицом, сделал пару шагов к девушке, но она сама, ловко вскочив на помост, подошла к нам и встала в центре.
— Прекрасно! — обращалась она к Сётоку.
