Четвертый тост

Содрав с головы капюшон, Краб узрел коротко стриженную блондинку вполне славянского облика.

– Ах ты ж, сука, – сказал он устало, без труда удерживая за вывернутые руки.

Она вполне очухалась, стригла глазами во все стороны, все еще охая и подергиваясь от нешуточной боли в ударенном месте. Осознавала, что крепенько влипла.

Подошедший Сергей пошевелил носком ботинка искореженную германскую снайперку, криво усмехнулся:"

"– Гера, ты у нас вне конкуренции, завидую… – и, всмотревшись, длинно присвистнул: – Бог ты мой, какая встреча, Лизочка, бывают же встречи на войне…

Это и в самом деле была «вологодская журналисточка» собственною смазливой персоною. Судя по исказившейся рожице, лихорадочно на что-то надеявшаяся, особенно теперь, когда среди пленивших ее обнаружился знакомый, близкий, если можно так с некоторыми основаниями выразиться.

Она опомнилась настолько, что вякнула что-то вроде:

– Мальчики, вы поймите, я…

– Что тут непонятного, – хмуро сказал Сергей, бесцеремонно шаря в нагрудных карманах ее камуфляжа.

На сухую землю сыпалась всякая дребедень – косметические карандаши, зажигалка, мятые долларчики, носовой платок… Вытянув двумя пальцами потрепанную записную книжечку в темном кожаном переплете, Сергей ее привычно пролистнул – сталкивался уже с такими гроссбухами.

– Ну да, Гера, – сказал он скучным голосом. – Стандартный списочек боевых побед. Седьмое марта, последняя запись, «двое»… А ведь это, пожалуй, колонна тюменцев, а? Шагин говорил, у них как раз двое «двухсотых» именно от снайпера… Ну, и далее, то есть – ранее. Лизавета-Лизавета, я люблю тебя за это, и за это, и за то, что ты пропила пальто…

Девушка вскрикнула:

– Ребята, ну вы поймите…

– Заткнись, проблядь, – устало поморщился Сергей.

Ни капли тут не было непонятного. Наоборот, все понятно до донышка: жизнь тяжелая, работать не хотца, денежек не хватает то ли на свадьбу, то ли попросту на красивую жизнь, а здесь за каждую мишень платят зелененькими, в зависимости от званий… Все понятно, незамысловато и противно до тошноты.

– Она Булгака положила, – сказал Краб внешне равнодушным голосом. – Груз «двести» теперь Булгак.

– Ну да? – переспросил Сергей тем же мертвым голосом, лишенным эмоций и чувств. – Что ж она так, стерва?

– Мальчики, я…

Краб врезал ей по смазливой мордашке даже не зло – словно отмахнулся от надоедливой мухи. Она охнула, замолчала, прижала ладонь к ушибленной скуле, смаргивая слезы, пытаясь найти некие слова, после которых ее если не помилуют, так хотя бы пожалеют. Как будто были такие слова…

Сергей быстро, хищно оглянулся. С радостью отметил, что никто не обращает на них никакого внимания – не дети малые, в конце концов, чтобы за ними присматривать.