Дама в автомобиле, с ружьем и в очках

Солнце скрылось за холмами, но скоро должно было показаться снова на другом конце деревни, словно повторяя закатные сумерки. Манюэля тяготило молчание, и он сказал даме, что, наверное, поэтому деревня называется Дё-Суар-лез-Авалон [32].

Но она его явно не слушала. Он отвез ее к доктору Тара, тот принимал в своем кабинете на площади возле церкви. Это был высоченный старик, крепкий как дуб, уже много лет подряд он ходил в одном и том же шевиотовом костюме. Манюэль хорошо его знал, потому что Тара был хорошим охотником и к тому же, как и он, – социалистических убеждений; часто, когда он ездил по вызовам, брал у Манюэля его «фрегат», если у его собственного переднеприводного «ситроена» 1948 года выпуска случались, как он говорил, «шумы в сердце».

На самом деле, несмотря на неоднократные притирки клапанов, у «фрегата» уже не было ни сердца, ни всего остального, своим ходом он не доехал бы даже до свалки металлолома.

Доктор Тара осмотрел руку дамы, попросил пошевелить пальцами, сказал, что сделает рентген, но похоже, что суставы не задеты, а травмированы мышцы на ладонной стороне. Он спросил, как это произошло.

Манюэль держался в стороне – в медицинском кабинете он чувствовал себя, как в церкви по соседству, к тому же его не позвали подойти поближе. Немного поколебавшись, дама ответила, что это был просто несчастный случай. Доктор Тара быстро взглянул на ее правую руку, на которой, однако, не было никаких видимых повреждений.

– Вы левша?

– Да.

– Вы не сможете пользоваться этой рукой дней десять. Могу выписать вам бюллетень.

– Не нужно."

"Он пригласил ее в смежную комнату, выкрашенную в белый цвет, там стояла смотровая кушетка, разные склянки, большой шкаф с лекарствами.

Манюэль дошел с ними до порога. Вытянутая тень на белой стене – дама высвободила только левую руку, не снимая жакет, но на мгновение Манюэль смог разглядеть загорелую шелковистую кожу ее стройного тела, представить себе под кружевным лифчиком ее твердые налитые груди, неожиданно большие для такой комплекции. Ну а дальше он не осмеливался ни смотреть, ни отойти от двери, ни даже сглотнуть слюну; он чувствовал себя идиотом, и – почему-то – ему было грустно, да, так грустно, хоть плачь.

Доктор Тара сделал снимок кисти, исчез, чтобы проявить его, вернулся, подтвердил, что перелома нет.

Он сделал обезболивающий укол, наложил жесткую повязку на распухшую руку, сперва пропуская бинт между пальцами, потом очень плотно обмотав его вокруг запястья. Процедура заняла четверть часа, и все это время они трое хранили молчание. Даже если ей было больно, она не подавала виду. Она либо смотрела на руку в бинтах, либо на стену напротив и несколько раз поправляла дужку очков на переносице указательным пальцем правой руки.