Деспот (СИ)

Антон медленно моргает и разочарованно смотрит на опухшую синюю губу Глеба.

— Я старалась, — отзываюсь я и обиженно отворачиваюсь.

Мужчина прячет телефон в карман и взирает на Анжелу:

— Почему сдачу не дала этой курице?

— Антон, — шипит Мирон Львович.

— Пардон, — мужчина прикладывает руку к груди, оглянувшись на него, — но как мне реагировать, когда мою дочь отметелила твоя секретарша?

— А мне ее по голове погладить и в носик чмокнуть после того, как она мне в лицо волыну пихала?

Замолкаю, когда Виталий удивленно вскидывает бровь. Господи, я говорю, как зечка.

— Какая у тебя дерзкая секретарша, — Антон смотрит на меня исподлобья. — Как зовут?

— Софья.

— Софья, — повторяет он и холодно продолжает, — приношу свои извинения. Моей дочери тяжело после разрыва помолвки.

— Принято, — вежливо улыбаюсь, — однако кто мне даст гарантии, что меня завтра по указке вашей дочери не изнасилуют?

Чувствую свою значимость. Приятно. Антон — серьезный человек, и раз он принес извинения, то видит во мне не просто курицу, а опасную курицу, которая отстоит себя в бою и выклюет черепушку!

— Я дам, — Антон смотрит мне прямо в глаза и будто ждет, что я первая сдамся и отведу взгляд.

А вот и нет. Я в этой ситуации правая, пусть и не совсем жертва.

— Поехали домой, котенок, — Антон, наконец вздыхает, кивает на прощание Мирону Львовичу и Виталию и шагает прочь.

— Но па…

— Поехали! — громогласно рявкает он, и Анжела торопливо встает. — Или я, блять, к матери твоей отправлю! Доить коров под охраной будешь с ней га пару!

Анжела тупит глазки, семенит за отцом, потом оглядывается на Мирона Львовича и всхлипывает, но он лишь устало вздыхает.

— Я могу идти? — тихо спрашивает Глеб, когда дверь за Антоном и плачущей Анжелой закрывается. — Мне бы в больницу.

— Мизинец и безымянный ему сломай, — Мирон Львович подпирает подбородок сцепленными вместе ладонями.

Глеб вскрикивает, кода Виталий делает к нему шаг и срывается с места, однако его в мгновение ока нагоняют и валят на пол. Тихий хруст и душераздирающий вопль. Мирон Львович с молчаливым хладнокровием смотри мне в глаза, а я не смею пошевелиться.

— Чего разорался? — презрительно говорит Виталий и встряхивает Глеба за шкирку. — Будет тебе, сучонок, урок.

Тащит его к двери, и я вздрагиваю, когда Мирон Львович улыбается. Ласково так, до холодных мурашек:

— Софушка, будь добра, чашечку кофе.