Дева в саду

Наверное – и это никогда не секс, только женитьба, – наверное, я кажусь удобной. И твои чувства никакого отношения ко мне лично не имеют. У меня просто лицо, как выбирают для рекламы холодильников, – архетипическая жена. Это почти унизительно.

– Понимаю-понимаю. Замучили тебя. Мужчинам всё невдомек. Поставила меня на место. Понимаю и приношу извинения. А теперь уходи.

Она тихо заплакала, утираясь тылом ладони, не двигаясь с места. Потом проговорила:

– Никто не говорит: «пойдем на танцы», «пойдем в поход», «пойдем в постель». Только «будь моей женой», да еще с каким-то загробным благоговением! Я не понимаю, что это. И я так не могу больше…

Он встал, за руку подвел ее к кровати, усадил и уселся рядом.

– Я бы тебе объяснил, что это, да смысла нет. И ничего тут нет загробного. Я просто тебя хочу – навсегда. Лучше жениться, чем вот так гореть. Это гнусная трата времени, тут уж поверь мне. И я хотел на тебе жениться, но вижу, конечно, что ничего не выйдет. Но не уходи с мыслью, что я тебя не знаю. Я тебя хочу, потому что знаю, какой ты была бы со мной.

– Ты не слишком самоуверен?

– Заметила? Ну да, я ведь добился почти всего, чего по-настоящему хотел. А теперь вот не выйдет. Я ведь и молился уже об избавлении…

– Да как ты смел?

– Что?

– Вот гнусная мысль! Обсуждать меня с…

– Я не обсуждаю…

– Я запрещаю о себе молиться. Я не верю в твоего Бога. Я ни к чему этому не причастна.

Она сама не понимала, почему такой яростью отзывается мысль, что Дэниел о ней молился.

– Вот еще и поэтому все безнадежно, – с неменьшей яростью отвечал Дэниел.

– Твоя церковь слишком зациклена на сексе.

– Если ты про то, что священники слишком много о нем говорят и у них уже, как у Фрейда, кругом один секс, а больше нет ничего, – я согласен. Но сам судить не могу. Я никогда об этом не думал. То есть сам для себя не думал.

Она недоверчиво обернула к нему заплаканное лицо.

– Я не гомосексуалист, и вообще ничего такого. Просто занят вечно. Трудно поверить, да, но так оно и было, пока вот…

Часть яростной силы оставила его: он понурил большую, тяжелую голову и снова задрожал. Она робко пододвинулась ближе:

– Я не понимала этого…

– Я не должен был на тебя кричать.

– Ты слишком серьезно все воспринимаешь.

– Это легко говорить.

Она положила руку ему на колено:

– Дэниел…

– Оставь меня.

– Дэниел.

Тогда он повернулся, тяжело обхватил ее и опустил на возмущенно скрипящую кровать. Так они лежали: она, глядя в потолок через его плечо, он – придавив ее всей своей тяжестью, приникнув лицом к ее мокрому от слез лицу на его подушке. Он лежал неподвижно. Она – тело ее ощущало совершенный покой. Он двинулся чуть и увидел ее раскрытый ворот. Медленно, бережно стал расстегивать пуговки. С испугом, восторгом, болью глядел на золотисто-бледную грудь и шею.