Дева в саду

За плечом Фредерики возник Уилки:

– Конечно оставайся! Оставайся, танцуй и веселись!

Намного позже, когда Дженни на время исчезла, чтобы на ночь водворить Томаса в коляску, Александр вместе с Фредерикой и Уилки каким-то образом оказался в старом саду пряных трав. Уилки держал Фредерику под руку. Трое беззвучно ступали по освещенным луной заросшим дорожкам, и дребезг общих увеселений едва долетал до них. Пахло розмарином, тимьяном и римской ромашкой. Александр думал, что надо ему повернуть назад и вернуться к Дженни, которой отведена была на высоком чердаке комнатка служанки с голыми деревянными стенами. Он был слегка затуманен выпивкой, но ясно видел, что долгожданный миг приблизился вплотную. Потом оказалось, что он думает о Фредерике. Как она проведет эту ночь? Он вспомнил ее на коленях у Кроу, жаркую и розовую в свете камина, покосился на пухлого Уилки, шагавшего с ней в такт. Возможно, ему следовало бы вернуть ее Биллу Поттеру. Впрочем, это не его дело. У садовой калитки стояли на страже наперстянки с бледно-серыми цветами-колокольчиками.

Уилки сказал:

– Если сейчас повернуть направо и пойти вон по той аллейке, там в конце будут какие-то кусты с совершенно дивным запахом. А сейчас, к ночи, наверно, особенно хорошо пахнет…

Они последовали за ним через лабиринт высоких, стриженых живых изгородей все глубже в темноту и тишину. Александр подумал, что приятно было бы сейчас – и даже более чем приятно – просто просидеть всю ночь неподвижно среди пряно пахнущих листьев и беззвучных трав. Он увидел босую белую ногу, выглядывающую из лавровых кустов, и не сразу понял, плоть это или камень. Повернув за угол, они втроем узрели два сплетенных полуголых тела, скомканную ткань, блестящую бутылку от шампанского…

Прежде чем осознать ритмичное движение белых женских бедер и более темных мужских ягодиц, Фредерика увидела перевернутое женское или девичье лицо. Перед ними была Антея Уорбертон. Лицо, обезличенное на сцене классической, холодноватой прелестью, теперь обезличила яростная, безумная страсть. В светлых волосах, выбеленных луной, темнели влажные пряди, огромные глаза были блестящи и пусты, рот превратился в черный, беззвучный крик предельного наслаждения или муки. Тело мужчины, полуразличимое сквозь рубашку, двигалось напряженно и четко, мокрые светлые волосы скрывали глаза. Тут Александр единственный из троих понял: это целеустремленное создание – его пресный, скрытный, высококультурный друг Томас Пул, что, задумчиво помавая кургузой табачной трубкой, тихим голосом читает лекции о нравственных уроках «Мэнсфилд-парка»[305], а затем отправляется домой к славной кругленькой супруге и трем веселым карапузам. Он почувствовал, что это непристойно, что Фредерика не должна этого видеть.