Дева в саду

Стефани с самого начала решила помогать мужу в сферах, не вызывающих догматических противоречий, и приняла бы похвалу с благодарностью. Но за спиной у нее вприскочку переминался Билл, словно боксер в мушином весе, готовый нанести удар по пурпурной шелковой выпуклости епископского жилета.

Епископ, заметив Билла, инстинктивно попытался сгладить маслом бушующие волны и заговорил о бурном возрождении культурного наследия, о чувстве подлинного единства, возникающего от совместной работы йоркширцев над новым произведением искусства. Прекрасным примером этому служит деятельность церквей, школ и Билловых замечательных курсов для взрослых. На это Билл посоветовал епископу говорить за себя, сам же он не считает, что большая часть нашей «культуры», включая, с позволения сказать, Церковь, способна к возрождению или заслуживает его. Лучше было бы им с достоинством умереть. Более того. Он с прискорбием должен отметить, что не имеет веры в пьесы, вроде той, что им сегодня показали. В центре такой пьесы – ностальгия по тому, чего никогда не было, мечта, очаровательная и пустопорожняя, о временах кровавых, диких и гнусных. Веселая Англия Елизаветы – деспотическое, полицейское государство во власти шпионов, садистов и палачей, которых почему-то сегодня не показали. Так и вспыхнуло то, что Маркус весьма точно определил как «ужасную ссору».

Мисс Уэллс нервно и резковато возразила, что о повешении, потрошении и четвертовании доктора Лопеса в пьесе сказано было, хоть и мельком. Уилки добавил, что весьма мрачное описание было вырезано режиссером, но мученической смерти убежденного католика Эдмунда Кэмпиона коснуться удалось. Симмонс в странном возбуждении спросил, не иначе ли в те суровые дни воспринимались боль и страдание свои и чужие. И тут начался один из тех странных, словно помимо воли возникающих разговоров о том, что люди делают с людьми. Епископ вспомнил древних святых и пастора Бонхёффера, казненного в концлагере. Симмонс рассказал несколько историй, слышанных на миноносце в Тихом океане, о том, что японцы творили с непокорными пленными. Уилки поделился результатами полезнейших исследований о связи между местом получения болевого стимула и местом реакции на него. Еще, сказал он, когда все тело человека охвачено невыносимой болью, возникает диссоциативное расстройство, и разум извне наблюдает за развитием боли. Лукас очень этим заинтересовался и стал расспрашивать Уилки о психологических механизмах, создающих подобные состояния. Тут епископ заметил, что есть вещи страшнее, чем боль и страх боли, чем смерть и страх смерти. Это невежество и зло.