Дни нашей жизни

Я посмотрел ему в глаза. В этот раз он не отводил их, а разглядывал меня в ответ, буквально просвечивал, как рентген. У него способность такая — посмотреть в душу без стука и спроса, и взгляд у него открытый, очень честный, хотя он уже весь передо мной изоврался.

Я покачал головой:

— А на вид такой честный мальчик.

— Те, кто на вид самые честные, на самом деле самые лживые, — со знанием жизни заметил Ваня.

— А правду ты мне когда-нибудь расскажешь?

— А правду я сам не знаю.

— То есть?

— То и есть, — нахмурился Ваня. — У меня ни папы, ни мамы, никого. Их просто нет. И где они — я не знаю. Все ребята хоть что-нибудь знают, а я вообще ничего. А я так не хочу, не хочу, когда я вообще никто и ничто.

И вот я смотрел, как мальчик, о существовании которого я ещё недавно ничего не знал, горько расплакался, а я не знал, что мне делать, не знал, куда деться от нахлынувшей нежности к нему и собственного стыда за то, что не могу его успокоить. С тех пор как я побывал в детском доме, я находился словно в мышеловке. Только мне не палец прищемило, а сердце.

Ваня не отворачивался и не зажмуривал глаза, как обычно бывает, когда плачут дети. Он плакал с широко открытыми глазами, только крупные слёзы катились по щекам.

— У меня тоже нет мамы, — вдруг неожиданно сказал я.

Заметив, что Ваня перестал всхлипывать и прислушался, я продолжил:

— А мой отец от меня отказался.

— А с кем ты приходил?

— Это мамин брат Если бы его не было, я бы тоже оказался в детском доме, здесь, — про бабушку я решил не уточнять, чтобы моя параллель была ему понятнее. — Так что в детстве мне тоже хватало этих социальных работников и органов опеки, пока решалась моя судьба. Но этого было, конечно, мало, и я почти ничего не помню.

Ваня всхлипнул и вытер лицо рукавом. Спросил:

— Теперь ты называешь его папой?

— Да. Его парня я тоже называю папой, я, сколько себя помню, с ними живу, в однополой семье."

"Говоря это, я думал, что Ваня возмутится, скажет «фу» или ляпнет гадость. Ожидал любую гадость, потому что за это время понял, что словарный запас на тему брани у него очень хорош. Но Ваня только сказал:

— Меня упрекаешь, а сам тоже врун…

Он мне не поверил.

— Ну ты сам подумай, — заговорил я. — Когда хотят выдумать родителей, разве выдумывают их геями? Ты же сам говоришь то про артистов, то про космонавтов, а родителей-геев ты бы себе хотел?

Он снова поднял на меня свои глазища-рентгены и сказал, тихо, а оттого будто очень честно:

— Я бы себе любых хотел.

Я вспомнил, как он говорил в нашу первую встречу, что его отец — бандит Выдумал себе бандита. И он бы правда был согласен на любых, даже самых плохих, но родителей, чем вот так… «никто и ничто».

Ваня снова сказал:

— Я себе иногда хочу голову отрезать, чтобы всё забыть.

У меня от этих слов защемило что-то внутри.