Дни нашей жизни

Гнев, отвращение и желание дать понять ему, что он не имеет никакого права вот так приходить и засовывать свои руки куда ему только вздумается, обратили моё внимание на стакан кипятка. В тот момент я бы предпочёл винчестер, но на войне все средства хороши.

Я перевернул на него стакан: аккурат на ноги и, конечно же, на этот междуножный крендель, заменяющий Глебу мозг.

Он вскрикнул, отпрянул от меня, закричал, что я идиот. С кухни кто-то побежал на его крики, а я, быстро схватив свой блокнот, ушёл.

Это, конечно, было не как с Ильёй. Я не сделал это импульсивно, я взвесил своё решение и даже прикинул, как лучше перевернуть этот стакан, чтобы получилось символично. Ошпарить кипятком всё это ненавистное мне сексуально озабоченное мироустройство людей.

Я не жалел о своём поступке и не испугался его. Всё-таки кипятком содержимое стакана было минут пятнадцать назад, когда я его только взял, так что яйца у Глеба не свернутся, но несколько дней помучается. Осознание какого-то возмездия или наказания придало мне силы, и с ужасом я подумал: «Теперь я знаю, с какими чувствами люди убивают».

Пока шёл до кабинета, думал: «Я, наверное, очень злой. Уже давно злой, и, взрослея, моя злость становится всё опасней. Конечно, можно сказать, что три года назад Илья пострадал от меня намного сильнее, чем Глеб сейчас. Но тогда меня официально оправдали состоянием аффекта, а сейчас я абсолютно ясно понимал, что делаю. И от того, наверное, мой поступок выглядит ещё гаже и хуже, а мне даже не жаль».

И когда во мне поселилась эта злоба? В какой момент? Всё своё детство я переживал это ужасное несоответствие между собственной семьёй и миром за пределами дома. У семьи были одни правила, у мира — другие. И люди по этим правилам всегда играли против нас. Наверное, тогда моя злость и получила своё начало. Злоба — она как навозная муха в твоей душе, может летать там сколько угодно долго, и никто не узнает, вот только у мух есть свойство откладывать яйца, и через время ты будешь настолько переполнен этими грязными насекомыми, что схватишься за стакан кипятка, и рука не дрогнет.

В общем, я знал, что я злой. Хуже этого знания о себе было ещё другое: если бы я себе позволил, я был бы ещё злее.

Меня вызвали к директрисе прямо с урока. Я пришёл туда равнодушно-спокойный, всё ещё ни капли не чувствуя себя виноватым. Она сидела за столом, сверкая очками, так что было трудно понять, куда она смотрит.

— Ну, рассказывай, — как-то лениво потребовала она.

— О чём?

— Зачем перевернул на человека кипяток?

— На Глеба, что ли? — я посмотрел на неё невинным взглядом. — Так я не специально, просто стакан стоял на самом краю и упал. Случайно.

— А Глеб сказал, что ты взял стакан в руку и сделал это намеренно.