Дни нашей жизни

Лена улыбнулась:

— Сбежим.

Мы сказали вожатым, что пошли за куртками, потому что похолодало, а сами побежали наперегонки вниз по склону — к воде. Когда голоса поющих ребят совсем стихли, я резко остановился, а Лена врезалась в меня. Мы схватились друг за друга, чтобы не свалиться, и так же резко-резко отпрянули. Я тогда заметил, что она вроде улыбается, но вымученно как-то, через силу.

— Ты почему такая? — испугался я.

— Какая?

— Почти в слезах.

Она вдруг расплакалась совсем открыто. Я растерялся. Мне показалось, что я должен обнять её и успокоить, но… Но она — девушка, а я — парень. И я не осмелился.

— А ты почему такой, Мики? — спросила она сквозь плач.

— Какой?

Она не отвечала, только всхлипывала и судорожно вздыхала. Я подумал о том, что она, даже когда плачет, очень красивая. И улыбнулся этим мыслям."

"Она заметила мою улыбку и вдруг зло спросила:

— Что? Радуешься тому, что ты такой хороший?

— В смысле?

— Ты — хороший! — с претензией выкрикнула она, будто бы это плохо — быть хорошим. — Вежливый, красиво ухаживаешь, стихи читаешь! Ты не поцеловал меня ни разу! И сейчас тоже. Что, даже не притронешься ко мне?!

— Я не знаю. — нерешительно ответил я. — Может, ты не хочешь, чтобы я прикасался к тебе.

— А ты прикоснись! — она схватила меня за руку и положила её к себе на грудь.

Меня бросило в жар, но она тут же откинула мою руку и продолжила кричать:

— Заматерись! Плюнь на асфальт! Один раз какую-то сволочь ударил — и то сожрать самого себя умудрился! Может, прекратишь? Что ты всех жалеешь, даже всякую шваль? Ты чего-то взамен ждёшь? Или ты исусик?

На берегу было светло от яркой луны. И лицо у Лены делалось каким-то серебряным, у меня от одного взгляда на неё подступало к горлу сладкое удушье.

Она вдруг сказала:

— «Я другому отдана, я буду век ему верна».

— Ты что, — произнёс я, — встретила… «своего генерала»?

— Может, это не генерал, а настоящий Онегин. Не ты. А может, это вообще не «он».

— То есть?

— Это девочка.

Я опешил:

— Ты смеешься надо мной?

Она посмотрела на меня с вызовом. Глаза в глаза. И сказала:

— Не смеюсь.

— Лена, — с трудом выговорил я. — Если ты просто хочешь меня задеть, то.

— Да не хочу я тебя задеть! — перебила меня она. — Я тебе правду говорю!

— Какую правду? Ты два года назад говорила, что это противно! И где здесь правда?

— А мне правда было противно! От себя! Я хотела переделать себя, понятно? Думала, что смогу!

Я выдохнул:

— Я тебе не верю.

— Ну и дурак!

— Почему ты тогда плачешь? Почему кричишь из-за того, что я не прикасался к тебе?

— Да потому что ты правда невозможен! — она говорила таким тоном, будто я ей очень противен.