Единственная женщина на свете

Мила о ней узнала, и я решил, что это хороший повод отбить у нее охоту к ненужным фантазиям. Она тяжело переживала наш разрыв, я это видел и чувствовал себя виноватым. Поэтому, когда она предложила вместе провести отпуск, я с готовностью согласился. Что произошло потом, вы знаете. Валяясь на больничной койке, я многое понял. Людмила стала для меня самым близким человеком. И никого другого на ее месте я не вижу, по крайней мере сейчас. А что касается девушки… Я сомневаюсь, что это мой ребенок.

– Она в этом не сомневается.

– Так вы и с ней успели свести знакомство? – поднял брови Берсеньев. – Должен вам сказать, внешность бывает обманчива. Пару раз я вытаскивал ее из ночных клубов практически в невменяемом состоянии. Как-то застал в компании молодого человека, который явно одевался в спешке, в то время как моя юная подружка щеголяла в неглиже. Я спокойно относился к этому, но водить себя за нос не позволю. Лишние сложности мне ни к чему, о презервативах я знаю, покупать их не стесняюсь. Поэтому и предложил ей вполне разумный выход: если она сохранит ребенка, я стану ей помогать. Но признаю его только в случае стопроцентной уверенности, что его отец действительно я.

Через десять минут я покинула офис Берсеньева с весьма странным чувством. С одной стороны, все вроде бы ясно: чувства к Наташе, которые многие, и моя подруга в том числе, принимали за большую любовь, были всего лишь увлечением, и теперь становилось понятно, почему Берсеньев с такой легкостью принял предложение Милки провести отпуск вместе. У меня по-прежнему никаких догадок, кто и по какой причине убил мою подругу. Берсеньев вроде бы уверен, что врагов, серьезных врагов, у него нет. Сомневаться в его словах у меня причины тоже не было. Мой рассказ о доме в Лесном вызвал у него скорее недоумение, а еще сомнения в искренности моих слов. Он решил – я все это попросту выдумала, чтобы отвести подозрение от себя. Что ж, вполне логично. Но я-то знала, что одинокий старичок вовсе не плод моего воображения. Смущало еще нечто такое, чему я никак не могла дать определение. Проще всего было назвать это интуицией, то есть я была уверена, Берсеньеву известно куда больше, но он предпочитает об этом помалкивать. Что, кстати, не удивительно. И все-таки что-то в нашем разговоре настораживало. Вновь вернулось чувство, что я упустила нечто важное, очевидное, лежавшее на поверхности. Настроения мне это, само собой, не прибавило, более того, здорово злило. И я в который раз прокручивала в голове недавний разговор. Толку от этого чуть, только голова разболелась.

Я зашла в магазин и купила мобильный. Славка, должно быть, теряется в догадках, почему я не отвечаю на звонки. И, конечно, переживает. Его хлебом не корми, только дай побеспокоиться.