Это лишь игра (СИ)

А я… я и раньше в картину его мира не вписывалась, просто в эйфории об этом не задумывалась, а теперь – тем более мимо.

Как-то он сказал в запале: «Кто ты и кто я». Тогда я очень обиделась, но ведь это правда. Германа ждет блестящее будущее, а мне остается тихо-смиренно ждать, когда не наступит завтра. Ну и радоваться каждому лишнему дню. Правда, радоваться у меня пока не очень получается. Только наедине с Германом я ненадолго забываюсь. И, наверное, только благодаря этим моментам еще как-то креплюсь. По этой же причине я наотрез отказалась учиться дома, как хотела бабушка.

– Я хочу ходить в школу! Я не могу все время сидеть здесь и думать о том, что… все плохо. Оставь мне хоть кусочек нормальной жизни!

Бабушка уступила. Я хожу в школу, готовлюсь, как все, к ЕГЭ, встречаюсь с Германом. Цепляюсь изо всех сил за видимость этой нормальной жизни. Хотя в душе не отпускает ужасное ощущение, что я пытаюсь прибиться туда, где мне не место, притворяюсь, играю чужую роль.

Оперировать здесь меня отказались. На консилиуме решили, что с моей патологией это слишком рискованно, потому что нет нужного опыта, нет оснащения, еще чего-то нет.

Я, наверное, в сотый раз перечитываю параграф по географии, но ни строчки в голове не откладывается. Хотя с географией у меня никогда проблем не бывало. Откладываю учебник, берусь за контурные карты – там хотя бы особо думать не надо. Механически переписывай данные и всё. И вдруг тишину разрывает телефонный звонок. Так неожиданно и резко, что я вздрагиваю.

Звонят на сотовый бабушке, и я напряженно прислушиваюсь.

– Да… и что, что там? … Значит, отказ? … А другие клиники? … Да, могу приехать… Нам с Леной вместе…? Могу сейчас… До пяти? Успею…

Я выхожу из своего закутка. Бабушка сидит как в ступоре и отрешенно смотрит перед собой. Рука ее, все еще сжимающая телефон, безвольно лежит на коленях.

– Бабушка… – зову ее. – Что сказали?

Встрепенувшись, она тут же поднимается и начинает торопливо собираться. Мне лишь коротко бросает:

– Из больницы звонили. Просят приехать зачем-то.

Потом, уже на пороге, оборачивается, смотрит на меня – а в глазах такая боль, что меня как бритвой по сердцу…

Бабушка возвращается спустя два часа.

– Отказали, да? – спрашиваю глухо. – Нигде не берут?

Бабушка смотрит на меня с жалостью, от которой душа рвется.

– У нас не берут… – качает она головой. – Нет возможностей, говорят.

Бабушка зажмуривается крепко-крепко, делает два глубоких судорожных вздоха.