Это лишь игра (СИ)

Дома уже я ставлю чайник и быстро накрываю на стол. Петька вызвался помогать, хотя на самом деле только мешает. На нашей тесной кухне мы то сталкиваемся локтями, то путаемся друг у друга под ногами. И оба смеемся каждый раз. И потом, когда уже пьем чай, отчего-то за столом весело и радостно. За последнее время это, наверное, самый теплый и уютный вечер. Не портит его даже разговор про Германа Горра. Тетя Люда его вдруг вспомнила.

– А почему, интересно, отец вашего Германа Горра никогда не ходит на собрания? Я так о нем наслышана. Хоть бы увидеть разок.

– Кого? Германа или его отца?

– Отца, конечно! – смеется тетя Люда. – В родительском комитете про него столько болтают. Говорят, что он прямо олигарх какой-то. Нефтяной бизнес у него, что ли. И главное, он – холостой… одинокий… Хоть и в годах уже, конечно…

– Ну что ты ерунду болтаешь? – злится Петька, но тетя Люда и бабушка только смеются.

Потом я их провожаю. Петька у дверей задерживается, а тетя Люда тактично поднимается к себе.

– Лен, – шепчет он. – Ты не обиделась?

– На что?

– Ну, на то что там… во дворе… Я просто… Не обижайся, а?

– Я не обиделась, – успокаиваю его.

– Точно-точно?

– Точно-точно, – улыбаюсь я, и Петька вслед за мной расплывается в счастливой улыбке.

– Ленка, ты – лучшая, – бросает на прощанье Петька.

***

Выходные мы проводим с Петькой вместе. Сначала делаем уроки, потом гуляем в парке. А вечером он опять засиживается у нас допоздна. И мы даже не вспоминаем ни про Горра, ни про наш класс.

Зато в понедельник идем с ним в школу, и никакой легкости я больше не чувствую. Наоборот – на сердце неспокойно.

Когда заходим в класс, я первым делом встречаюсь взглядом с Горром. И на душе становится еще беспокойнее, хотя он просто смотрит на меня и молчит. Смотрит лениво, расслабленно, но так, словно что-то этакое про меня знает.

Зато Гаврилов, увидев нас, сразу же вопит на весь кабинет:

– О, Черный! Говорят, что ты вчера Третьякову зажимал.

Класс взрывается протяжным: «О-о-о-о!». И следом со всех сторон сыплются смешки и улюлюканье.

– О-о-о! Наша тихоня отжигает!

– Черный, ну как она? – спрашивает Ямпольский. – Норм или так се?

– Сам проверь, – смеется Михайловская.

– Обязательно!

– Идите в ж***! Чего вы как дебилы? – отбивается Петька.

А я слова сказать не могу, меня захлестывает жгучий стыд. Хоть всё это и неправда, но у меня аж лицо горит.

– Эй, Третьякова, – зовет меня Михайловская.