Это лишь игра (СИ)

Но жалеть я не умею и все равно говорю то, что думаю:

– Ты и была одна… не было у тебя никаких друзей. Просто раньше ты этого не знала, а сейчас знаешь.

Она съеживается от моих слов. Тогда я, больше не спрашивая, беру ее под руку и веду к машине. Слава богу, она больше не противится. Наверное, потому что адреналин и злость в ней утихли, и сейчас ей просто плохо, до опустошения. Она и двигается вяло, обессиленно.

Усаживаю её на заднее пассажирское сиденье, сам обхожу машину и тоже сажусь сзади.

– Александр Германович звонил, беспокоится… – сообщает Василий.

– Отвезем сначала девушку, потом уже домой.

– Как скажете, Герман Александрович. Куда ехать?

Третьякова тихим, бесцветным голосом называет адрес где-то в центре города. И потом всю дорогу молчит. Отвернувшись, смотрит в окно. Я, собственно, тоже.

Спустя время мы, попетляв по дворам, останавливаемся у какого-то деревянного барака.

В городе еще полно таких убогих деревяшек, почерневших от времени и вросших в землю. В том числе и в центре. Но я не ожидал, что Третьякова живет в таком вот… ладно, доме.

– Как ты? – спрашиваю ее напоследок."

"Третьякова поворачивается ко мне и ничего не отвечает.

– Спасибо, что довезли, – наконец глухо произносит она и выходит.

– Подожди, – говорю Василию. А сам слежу, как она нетвердым шагом идет к дому, как тяжело поднимается на крыльцо, затем темноту на миг рассекает желтый свет – это распахивается дверь на первом этаже. Ее силуэт мелькает в последний раз и растворяется. Снова становится темно.

Её уже нет здесь, а в груди все еще ноет.

– Поехали.

Через полчаса въезжаем во двор дома. Василий, вижу, нервничает. Даже догадываюсь из-за чего. А попросить не может, стыдно. В другой раз я бы промолчал, сделал бы вид, что ничего не замечаю, но Третьякова сегодня вскрыла меня не хуже, чем я ее Петю.

– Не переживай, отец ничего про аварию не узнает, – бросаю ему, выходя.

– Спасибо! – с чувством отвечает Василий.

29. Герман

У отца поразительное чутье. Я захожу домой, и он сразу пристает с расспросами:

– Герман, с тобой все в порядке? Ничего плохого не случилось? А то мне как-то беспокойно на душе было.

– Да, – я раскидываю руки, мол, посмотри и убедись.

– Ну хорошо.

Позже за ужином опять одолевает: как день прошел? Что было? Почему такой задумчивый? Почему плохо ешь? Не заболел?

Есть действительно не хочется, ковыряюсь через силу. А перед глазами так и стоит измученное лицо Третьяковой. И весь вечер только об этом все мысли.

Я ведь в общем-то понимал, что все это для нее будет малоприятно, но особо не задумывался.