Это лишь игра (СИ)

Скорее, растерянной и раздосадованной, будто не справилась с заданием.

– Может, останешься и просто поговорим? – лепечет она почти жалобно.

– О чем? О чем с тобой разговаривать? – усмехаюсь я, настолько нелепа эта ситуация и эта… даже не знаю, как ее назвать. Виола, в общем.

– Ну… просто познакомиться, пообщаться…"

"Я не дослушиваю ее и выхожу на улицу. Не то что я злюсь на отца, нет. Скорее, раздражен. Даже не раздражен, а просто противно.

Сажусь в машину. Василий вздрагивает. Видать, уснул.

Пока едем домой, я снова переписываюсь с Третьяковой. Хотя это слишком громко сказано.

«Не спишь еще?»

«Как раз собираюсь ложиться»

«Тогда приятных снов»

«Спасибо, и тебе».

Однако незаметно настроение улучшается.

Уже на месте Василий вдруг говорит:

– Александр Германович, последние дни всё время спрашивает, с кем вы видитесь, с кем общаетесь. Каждый день чуть ли не допрос… Он как будто что-то подозревает. Но я, как и обещал, про ту женщину ни слова.

Я благодарю его кивком и захожу домой. Отец, скорее всего, раньше двух-трех часов ночи не вернется.

«Та женщина» у меня тоже из головы не выходит.

Сделал ли он то, в чем она его обвинила? Не знаю. И не уверен, что хочу знать. Но вот мог ли он так поступить с ней и с тем водителем? И понимаю, что мог.

Отец иногда вскользь рассказывал о своей бурной молодости, о том, как «поднялся» в девяностые – ну прямо готовый сценарий для Гая Ричи. Так что эпизод с водителем и матерью вполне укладывается в эту картину.

Даст ли он ей после всего денег на лечение? Нет.

Захожу в его кабинет.

Долго не могу решиться. В жизни ничего не брал чужого. Тем более – у отца. Хотя он как-то сказал: «Если вдруг что-то случится – ты знаешь, где лежат деньги».

Можно, конечно, эту его фразу притянуть за уши как разрешение самовольно взять из сейфа эти злосчастные двести тысяч. Вернее, сто. Еще сто я снял со своей карты. Для отца это вообще не деньги, хоть сто тысяч, хоть двести. Но давит, конечно, не это, а сам факт, само действо…

Вспоминаю, как отец сегодня говорил: «Мой сын, мой Герман, моя гордость».

И я тут такой – торчу в его кабинете, собираясь, по сути, ограбить собственного отца. Да уж, гордость…

И все равно почему-то не ухожу.

«Нет ничего дороже жизни, особенно жизни мамы…» – лезут на ум слова Третьяковой.

И я, стараясь больше ни о чем не думать, подхожу к книжному шкафу. Сейф у отца вмонтирован в стену сразу за полками. Код – мой день рождения. Ввожу цифры. Щелчок – и стальная массивная дверца слегка отходит.