Фулл сайз. Только не в меня

Я машинально снимаю с ножек малышки сапожки, расстегиваю курточку, больше не обращая внимания на хозяина дома, который склонился к своей дочери, чтобы поцеловать в лобик. Она вдруг открывает заспанные глазенки.

– Пап, а ты видел маму? – вдруг спрашивает девочка. По лицу Ярцева пробегает тень, и прочесть его эмоций я не могу. Это какая-то брезгливость, смешанная с отвращением и его привычной злостью. – Там мама была возле театра."

"– Тебе приснилось, – он говорит спокойно, но абсолютно бесцветно. Вымарывает все интонации, непонятно зачем. – Твоя мать далеко. Ты ведь знаешь.

– Нет, я ее видела. И она мне рукой помахала. А с ней рядом стоял дядя Игорь, – упрямо супит личико Маришка. И я в очередной раз удивляюсь, насколько при внешней непохожести эти двое одинаковы. – Я в окошко смотрела, когда мы отъезжали от театра.

– Вера, уложите малышку. Она устала, – выдыхает Ярцев. Его взгляд остекленевший и ледяной. Таким я хозяина жизни еще не видела. Зверь озадачен и растерян. И непонимание ситуации его бесит до одури.

– Да, Макар Семенович.

– Папа, а дядя Игорь дружит с мамой, да? Мама его поцеловала, я видела. А еще… – Маришка сидит на своей кровати и будто не видит, что ее отец готов взорваться, как криптонитовый метеорит. И разнести вокруг все, на многие километры вокруг.

– Что еще? – настроение этого мужчины меняется как майский южный день, – стремительно и абсолютно непредсказуемо. Сейчас Ярцев спокоен, и даже снова улыбается. – Ты ошиблась, тыковка. Ложись спать, а завтра поговорим.

Он порывисто целует Маришку и уходит. И мне очень жаль малышку, которая смотрит на меня глазенками, полными непонимания и разочарования. И я вижу – она не верит своему отцу, а такого не должно быть.

– Знаешь, сегодня сказку мы читать не будем. – шепчу я, расчесывая непослушные кудряшки. – Ты засыпаешь на ходу. Но завтра…

– Я их видела, ты мне веришь? – шепчет девочка. И я вижу в ее глазках слезы, и так хочу укрыть ее от всех-всех бед. Но еще я понимаю, что Ярцев не просто так вычеркнул женщину, которую Маришка любит до безумия, из жизни своей и своей дочери. Этому определенно есть причины. И успокоить малышку не знаю чем, опасаясь сделать хуже. – Знаешь, мама ведь никогда меня не любила. А сегодня, мне показалось…

– Я посижу с тобой, солнышко, пока ты не заснешь, и не увидишь самые волшебные на свете сны, – шепчу успокаивающе, прижимая к себе маленькое хрупкое тельце. Качаю малышку как младенца, и ее это успокаивает.

Маришка засыпает только спустя час. Ее тревожен и неспокоен. Слишком большое количество эмоций для детской психики стресс. Я допеваю колыбельную медведицы, уже под тихое посапывание и улыбаюсь, чувствуя прилив невероятной нежности.