Генерал-адмирал. Книги 1-4

Он был патриотом России, это так, но его патриотизм был каким-то… болезненным, что ли. Он… он считал, что за Россию надо драться — постоянно, каждый день и не стесняясь ничего… Я, конечно, знаю лишь малую толику того, что известно его соратникам — покойному Канарееву или твоему нынешнему личному советнику Якову Соломоновичу, но даже того, что я знаю, мне хватало, чтобы содрогнуться, и не раз. Когда речь шла об интересах нацией страны, он не считался ни с чем — ни с честью, ни с совестью, ни с международными обязательствами, ни с Божьими заповедями. — Отец зябко повел плечами.

 — Не знаю, поймешь ли ты меня, но это… это страшно.

Алексей медленно кивнул, над чем-то напряженно размышляя, и тихо спросил:

— Папа, а почему он поступил так?

Отец пожал плечами:

— Не знаю… Я могу только догадываться.

Молодой человек требовательно уставился на него. Однако отец молча шел рядом, глядя вперед, в пространство, и никак не реагируя. Лишь спустя некоторое время он заговорил:

— А знаешь, на самом деле именно он заставил меня согласиться на принятие Конституции. Это я был против того, чтобы вообще предпринимать какие-то действия в том направлении, а вовсе не он, как считают все… после того его демарша, когда он демонстративно покинул все свои посты.

— Я знаю, — тихо отозвался Алексей. — Я однажды услышал, как вы ругались в кабинете. Это было поздно вечером, все давно разошлись, а дедушка остался. И вы заперлись в твоем домашнем кабинете. Но, видно, кто-то выходил и неплотно прикрыл дверь. Может, кто-то из слуг побоялся отвлечь вас щелчком замка. Вы, когда ругались, смотрелись очень грозно… А я шел к тебе, чтобы пожелать спокойной ночи, но так и не осмелился войти. Уж очень вы кричали.

Так что я простоял там, наверное, минут двадцать, слушая. И многое понял. Мне ж в тот момент уже четырнадцать исполнилось…

— Вот как? — Отец удивленно воззрился на него. — Впрочем, конечно… мы тогда ругались часто. Почти каждый день… Ну так вот я не об этом. Я тогда обвинил его в том, что он хочет превратить русского императора в ничего не значащую и ничего не решающую марионетку. А он рассердился — сильно, я видел. Но не наорал на меня… а он мог, уж поверь… только побагровел и так твердо, грозно произнес: «Государь, я клянусь тебе собственной душой: никогда — ты слышишь? — ни-ког-да, чего бы там ни нарешали политики сейчас или в будущем, русский император не станет ничего не решающей марионеткой.

Я обещаю тебе позаботиться об этом…» Я сразу не понял — думал, он имеет в виду свой политический вес, влияние… а сейчас знаю, что он уже тогда все просчитал и решил. Даже не тогда, а еще раньше — до Великой войны. А может, и еще раньше. И семьи и детей у него не было именно из-за этого. Понимаешь?

Молодой человек медленно кивнул:

— Кажется, да.