《Гойда》 (оригинал с Фикбука, слэш)

- А ежели молвлю тебе, так, на ушко, что Федя особой любовью царской одарен? – спросил Михаил.

Андрей смутился, глядя на Луговского.

- Не делай вид, будто диву дался. – молвил Михаил.

- То вздор. – отмахнулся Курбский.

- А ежели нет? – спросил Луговский.

- Да быть того не может! – возмутился Курбский.

- Попавшись ко мне, на Феденьке были серьги да кольца из царской сокровищницы. Я сразу то признал, и клейма всё те же. Отчего же будет владыка юношу на службе своей одаривать, аки жену любимую? Да притом, Федя и впрямь хорош собою. Уж много я по миру ездил, а таких и впрямь не видал.

- То вздор. – вновь молвил Курбский, мотая головой, но сам же припоминал немало вестей из столицы, будто и впрямь при дворе Басманский сын приглянулся государю плясками своими в бабьем-то одеянии.

- Как знаешь, Андрюш, как знаешь. – вздохнул Луговский, хлопнув Курбского по плечу.

Борис протянул письмо Андрею, покуда тот отсчитывал доплату.

- И ежели что надумаешь – пошли весточку спозаранку. – молвил Михаил.

- Полно! – отрезал Андрей.

Луговский усмехнулся.

- Ежели надумаешь сестру свою выкрасть у брата царского, Владимира, найдёшь меня через Борьку. Нынче я носу не кажу, даже в Новгороде. Чёрт знает, где ещё свидимся, голубчик.

Курбский кивнул, но мысли его уж были смущены речами Луговского.

- Береги себя, Андрюш. – молвил Михаил напоследок.

…

Поместье Вяземского в нескольких верстах от Новгорода нынче принимала царскую братию. Просторных покоев с лихвой хватало, а светлые палаты позволяли закатывать оглушительные пиры, ничуть не менее лихие, нежели играли в Слободе али столице.

Но, право, музыка не нарушала мрачного молчания над имением. Вечерние туманы хмуро укутывали терем, да прочие пристройки, ютившиеся к нему.

В покоях, коие избрал себе государь, стояла тяжёлая тишина. Владыка сидел в глубоком кресле подле окна. Едва что было видно – спустилась ночь, и луна едва-едва казала себя серебристой каймой. Этого робкого света не хватало, чтобы дать очертания здешним долинам.

Владыка бесцельно глядел в окно, когда в коридоре раздались грузные, тяжёлые шаги. Сердце Иоанна сжалось, когда дверь отворилась. Царь перевёл взгляд – на пороге стоял Басман-отец. На нём не было лица, опричник едва стоял на ногах. Только переступив порог, Алексей плашмя положил руку на стол и, точно окончательно обессилев, рухнул в резное кресло, закрыв лицо рукой.

Точно кованной булавою Иоанн ощутил удар в своей груди. Страшная неискупимая вина пред своим старым верным воеводою сломила дух царя.