《Гойда》 (оригинал с Фикбука, слэш)

Фёдор решил поехать с немцем.

…

Нависавшие над Москвою тучи не были голословны, и ближе к полуночи хлынул крупный дождь. Беспощадно барабаня по закрытым ставням, он, словно в гневе, вновь и вновь стучался в кабак.

Очередной порыв ливня заставил Фёдора на мгновение остановить свою игру, поведя головой к окну, да всяко, вскоре юноша продолжил бренчать на лютне, свезённой с самого ещё Новгороду Великого. Музыка перебивала дождь, и Басманов в такт покачивал ногою, ибо сам лежал на столе, глядя в мрачный потолок кабака.

Басманов было засобирался в путь-дорогу, да ливень, от же лично назло ему супротив всяких замыслов и грянул, да грянул знатный.

Отчего-то, стихия уж и впрямь воспротивилась-разыгралась, и сходиться никак не желала. От и лежал Фёдор бездельником, бренча складные куплеты."

"Генрих сидел чуть поодаль, разложив на своём столе записки от купцов, счёты и несколько кошелей. Немец безмолвно скользил взглядам со строки на строку, перекидывая бусины счётов.

По правую руку стоял кубок сладкого мёду, и стоило ему опустошиться боле, чем наполовину, Алёна, обходя Генриха со стороны, доливала что немцу, что Фёдору.

Пёс, взятый для охраны кабака, сидел в ногах Генриха, изредка водя ушами, вернее, их основанием. Генрих зачастую кормил пса со стола, оттого зверюга давно уж переменилась. Проплешины на боках заросли густой шерстью, скрывая шрамы и рубцы. Если раньше пёс выглядел до жалости доходяжным, то нынче уж не каждую кость бросался глодать.

Покуда протекал вечер, да близился полночный час, дождь не намеревался стихать, а лишь с большею и большею яростью ломился в окна и двери.

- Ступай, уж отдохни.

Девушка положила руку на плечо опричника, и, слегка потрепав его, поцеловала Штадена в висок. Фёдор нарочно глядел в потолок, да всяко поглядывал краем глаза, а по сему и улыбнулся по-доброму, вовсе беззлобно.

Безо всякой зависти али злого умыслу, полюбилась Алёна Басманову, и тем паче уж полюбилась с того, что на Штадене преславно общество её сказывалось. Девицею она была славной, у Агаши изучилась на воспитании всякому врачеванию.

Силились уж и свести рубцы на лице Штадена - хотя бы самые приметные, да не сказать, что без толку - всяко сделались раны да отметины боевые менее приметными.

Уж девица ступила к ступеням, утопающие в полумраке кабака.

- Фёдору Алексеичу стелить? – спросила Алёна, обернувшись чрез плечо с лестницы.

- Стелить вам, Алексеич? – молвил Генрих, глядя исподлобья на друга своего.