《Гойда》 (оригинал с Фикбука, слэш)

Басманов вбил крюк в глаз мужика, и волочил по земле, прицепивши край верёвки к крюку, а второй - к седлу своей резвой Данки. Езда не унималась, пока крюк напрочь не оторвал полбашки. Останки были брошены своре бродячих псов.

Когда зверюги глодали кости, небо медленно светлело, и близился час утренней воскресной службы.

Нынче во время богослужения холодные образа взирали на мрачные фигуры опричников.

Кроме царских слуг в соборе не было прихожан.

Отслужив в хоре, Фёдор спустился по лестнице вниз, к ближней братии.

Погода уныло исходила мокрым снегом.

Юноша проводил владыку до самых его покоев, и лишь когда Басманов затворил за ними дверь, царь обратился к Фёдору.

- Ты сегодня пел иначе, - молвил владыка, опускаясь в кресло.

Басманов сглотнул и повёл бровью. Пожав плечами, юноша прошёлся к окну. Его взору простиралось унылое грязное пепелище, в которое обратился Новгород. Юноша опёрся руками на подоконник, прислоняясь головой к холодному камню стены.

- Поведаешь, что гложет тебя? – вопрошал владыка.

Ведомо было царю о вести, сколь скверно Генрих справляется с ранением, как обезумел и изнемог.

Басманов сглотнул. Парень обернулся ко владыке, обхватив себя руками, и с тяжёлым вздохом сел на подоконник.

- Я повидался с Андреем, - молвил Фёдор, - Страшит меня мысль, что его не будет подле… Право, царе, он мне точно брат.

Едва то молвив, Басманов тотчас же проклял трижды свой поганый язык, и с тревогой взглянул на царя.

Иоанн сглотнул, и, сжав кулаки, едва мотнул головой.

Иоанн поднялся с кресла, и, проведя рукой по столу, медленной бесплотной тенью приблизился к юноше.

Басманов опустил взгляд, стыдясь своих слов, но царь приподнял подбородок юноши, и направил юношеский лик на себя.

Иоанн осторожно приобнял Басманова. Опричник тотчас же поднялся полностью, отвечая на эти объятия. Царь трепетно гладил Фёдора по плечам, покуда сам Басманов не знал, куда податься.

Преступные признания горели у юноши на языке, но он не посмел молвить не слова.

- Многие прегрешения я прощаю себе, - вздохнул Иоанн.

Фёдор опустился на сундук, упершись локтями на колени и сложив руки замком. Юноша повёл головой к своему владыке.

- И блуд, и пьянство, и гневливость паскудскую. Он, - Иоанн с горькой усмешкой махнул на окно, - Весь город вырезали, как собак – и мою душу ничуть не гложет.

Те слова молвил царь, опустя руку на грудь свою, и вновь горькая усмешка хрипло сошла с его уст.