Горячий угон

Может показаться странным, но его вылечили, поставили на ноги, и к моменту выписки о происшедшем напоминали несколько шрамов на лице, выбитый передний зуб да периодические головные боли, которые, впрочем, становились все слабее.

– Больше в такие передряги не попадай, – сказал на прощанье лечащий врач – немолодой, добродушный доктор, с небольшими усиками-сопельками, как у Чарли Чаплина, только седыми. – Не напрягайся, походи на реабилитацию, нагрузки надо увеличивать постепенно… Если есть возможность – съезди на море, отдохни, расслабься… Хотя с нервами у тебя все в порядке!

– Спасибо, доктор, – кивнул Гаврош. – Сразу и займусь реабилитацией!

Тот только хмыкнул. Чувствовал, наверное, что у него другие планы. И в этом он не ошибался.

Вернувшись в общагу, Гаврош достал со дна сумки блокнот в черном переплете. Список забитых в армии свиней он перенес сюда, поэтому общее количество уже приближалось к тремстам. Он вписал в конце еще три имени: «Пиджак, Прыгун, Друг Прыгуна». Потом отлистал назад, нашел имена по неоконченным обязательствам. Никитос и Кузнечиха – так он обозначил Нинку Кузнецову – были уже вычеркнуты, а Худой и Чага ждали своего часа.

Он вспомнил, как ночью пришел к Никитосу во флигель, как тот проснулся от скрипа половиц, встрепенулся, включил свет и замер с перекошенным лицом.

– Наполеон, ты?! Ты же в армии!

– В увольнение отпустили, с тобой переговорить, – ответил он, поигрывая штыком.

– Я-то при чём? Я твоего батю и пальцем не тронул! Это Худой и Чага!

– А кто их привел? Один раз поджечь нас, второй – убить, кого сможете?

– Они и предложили… Они сами…

– Видишь, какая ты гнида?! Ты же про пацанскую верность рассказывал, говорил, что блатной кореша никогда не сдаст, наоборот – за него под пули пойдет… Ну, доставай, что у тебя под подушкой!

– Нет ничего! Посмотри сам – ничего нет!

– Тем хуже для тебя…

Гаврош говорил негромко, спокойным тоном, не угрожал и не матерился. Наверное, вначале Никитос думал, что всё обойдется. И вдруг понял, что это не шутки, не пугалки, а серьезная предъява, и сейчас придется держать ответ по полной…

– Я своих позову! – заорал он во все горло, но Гаврош навалился сверху, зажал рот и приставил к груди штык, испивший кровь ста восьмидесяти трех свиней.

Через приоткрытое окно в комнату общежития с улицы лилась доносимая издалека порывами ветра музыка. Не раздражающая. Тихая и печальная, как скрип карусели из детства. На миг она вырвала Гавроша из прошлого, но страшные воспоминания тут же втянули его обратно.