Я тебя у него украду

Стало немного больно, и я закусила губу, закрывая глаза, чтобы не видеть Пашку.

– Расслабься, тогда будет не так больно…

Всхлипнула, когда Суворов двинул бедрами, проникая до основания. Стиснул зубы, обхватил мое лицо руками и прижался лбом к моему. Стер со щек слезинки.

– Жизнь сука, – выдохнул и поцеловал, я не ответила лишь заплакала сильнее, а он замедлил темп и прекратил двигаться внутри. – Почему все так, Журавлёва, почему так?

Впился в мое лицо взглядом и в эту секунду я поняла, что со мной рядом снова тот самый Пашка, что ездил к моему брату. Перемена была колоссальной. И отличия огромными.

– Надо было забрать тебя себе в ту самую ночь, когда ты была одна дома. Надо было наплевать на Марка и тогда все не зашло бы так далеко.

– Отпусти… – дернула рукой, но Суворов лишь склонился к моим губам и коснулся их очень легко почти невесомо, и этот жест отдался острой болью в сердце и разорвал к чертям каждую клеточку в моем теле.

Паша медленно толкнулся внутрь, не отрывая губ от моих и как молитву произнес.

– Журавлёва, девочка моя, надо было сделать это еще тогда… – он замер, шепот сорвался на шумный выдох, и я ощутила, как мощное тело содрогнулось и Суворов начал кончать, прижимаясь ко мне так будто хотел слиться. Его тело давило, бедра вжимались в мои, а член пульсировал глубоко внутри и обжигал меня своим жаром, наполнял им до предела, переполнял, стремясь дать то, чего не делал все это время.

Его руки потянулись и ослабили ремень, высвобождая мои кисти, которые я тут же опустила и растерла. Пашка все так же прижимал меня, не позволяя сдвинуться, а я лежала под ним раскрытая и беззащитная и разрывалась между желанием прижаться или заорать чтобы отпустил. Он был груб. Делал больно. И не только физически. Он и словами бил наотмашь, оставляя на теле шрамы.

– Ир… – спокойно, просительно, извиняясь…

– Пошел к черту! – нашла наконец в себе силы оттолкнуть и подняться с постели, чувствуя, как по бедрам течет. – Не приближайся, не смей, слышишь!?"

"Суворов осекся под моим полным ярости взглядом и замер, а я рванула в ванную, а потом развернулась и ткнула в его сторону пальцем.

– И не смей больше приходить – на порог не пущу! Не смей даже близко подходить, касаться тем более! Убирайся, я видеть тебя не хочу! Никогда больше Суворов!

А потом развернулась и хлопнула дверью ванной, прижимаясь к той спиной. Щелкнула замком и осела на пол, содрогаясь в беззвучных рыданиях.

В ванной я пробыла больше часа. Сначала никак не удавалось погасить рвущуюся наружу истерику, потом приходила в себя. Стояла под горячим душем и залипала в одну точку.

Жизнь – сука, да Суворов?

Ты не поверил, что ребенок твой, а разубеждать тебя, тварь, я не собираюсь.