Император деревни Гадюкино

Почти дойдя до выхода, она дернула Лиду за руку, остановила ее, обернулась и с улыбкой сказала:

– До свидания, господа, были рады общению."

"– Денис, включай, – приказал Максим.

Маленький, худенький, похожий на щуплого ботаника-старшеклассника корреспондент привычным жестом поправил уродливые круглые очки и вынул из кармана диктофон. В комнате раздался знакомый голос.

– Меня зовут Нина Олеговна Пронькина, я проживаю в собственном доме, в подмосковном поселке «Филимоново». Я делаю это заявление, будучи в здравом уме и твердой памяти. Состояние моего здоровья соответствует норме, что подтверждает копия истории болезни, где имеется справка от психиатра, полученная мною пару дней назад. Я запаслась этим документом, чтобы никто не посмел сказать: вдова Константина Львовича Пронькина помутилась рассудком. Я абсолютно здорова, как умственно, так и физически, и великолепно осознаю последствия своего поступка.

Глава 27

Лида и Соня застыли истуканами, Денис выключил запись.

– Будете слушать дальше? – безмятежно спросил Максим.

Сестры, словно зомби, вернулись к дивану.

– Кто это? – отмерла младшая сестра.

– Неужели не узнали? – поразился Максим. – Только что звучал голос вашей покойной матери, она ведь представилась.

– Откуда это у вас? – прошептала Соня, потом она неожиданно прижалась к Лиде: – Мне страшно, не хочу, не надо, там все неправда! Пойдем отсюда скорей. Пусть со всем разбирается юрист. Мы имеем право на адвоката.

– Сейчас мы не в комнате для допросов, – ожила я, – беседуем без протокола. Кстати, у сотрудников правоохранительных органов отчего-то существует твердая уверенность: если задержанный сразу требует законника, значит, у него рыльце в пушку. Я бы на вашем месте послушала. Неужели вам не интересны последние слова матери?

– Включайте, – твердо сказала Лида, – мы ничего дурного не совершали, нам нечего бояться.

Я покосилась на мертвенно бледную Соню: похоже, у старшей сестры другое мнение.

Денис включил диктофон, голос Нины Олеговны заполнил комнату. В Средние века журналиста мигом сожгли бы на костре: сумей он сохранить после кончины человека произнесенную им речь, его обвинили бы в колдовстве. В начале девятнадцатого века Рутин мог бы прославиться как великий медиум, доказавший возможность жизни после смерти, сейчас же это просто магнитофон. Может, люди когда-нибудь и впрямь научатся беседовать с покойными? Ох, боюсь, это открытие многим не понравится. В особенности если мертвецы будут столь беспощадно откровенны, как Нина Олеговна, решившая по непонятной пока причине исповедаться «Желтухе».

– Я знаю, что дочери хотят меня убить, – говорила Нина Олеговна, – случайно выяснила их планы. Это они задумали после того, как лишили жизни Константина Львовича.