Инженер Петра Великого – 7

Я же ощущал холодное спокойствие человека, уже принявшего смерть и готового забрать с собой еще одну жизнь.

— Брось свою игрушку, шайтан! — рявкнул он, приходя в себя, однако произнес он это как-то неуверенно. Вперед он не двинулся.

— Эта «игрушка», ага, отправит тебя прямиком к гуриям, прежде чем твои люди успеют моргнуть, — устало ответил я. Язык слушался, хотя все тело кричало от боли. — А теперь давай поговорим как воины, а не как палач и его жертва.

Он непонимающе нахмурился, силясь уловить, куда я клоню.

— Подумай сам, — продолжил я, чуть опустив ствол в знак готовности к диалогу.

— Я в твоих руках. Можешь казнить меня здесь и сейчас, и о твоей славной победе над безоружным колдуном через неделю никто и не вспомнит. А можешь доставить меня к своему повелителю. Живым. Представь, какой это будет дар — живой шайтан-инженер, что сжег ставку Великого Визиря. Мои секреты стоят больше жизней тысячи таких, как ты.

В его глазах промелькнул интерес. Я метил в прагматизм и амбиции. Доставить такой трофей — это слава, чины, золото, влияние. Возможность возвыситься.

— Вам нужен я живым, — надавил я.

— Иначе ты бы уже отдал приказ. Но твои люди меня боятся. Они видят во мне джинна, а не человека. Позволишь им растерзать меня — покажешь свою слабость. Покажешь, что тоже боишься. А вот если возьмешь меня в почетный плен, как равного, как офицера, то докажешь всем, что их ага не боится ни шайтанов, ни их колдовства. Что для него я — лишь ценная добыча.

Я протягивал ему идеальное оправдание и способ укрепить свой авторитет. Он мог и выполнить приказ, и одновременно показать себя мудрым, бесстрашным командиром.

Ага долго молчал, буравя меня взглядом.

Взвешивал. На одной чаше весов — священная месть и одобрение фанатичных солдат. На другой — карьера и уважение высшего командования. Желваки заходили на его скулах. Оглянувшись на своих янычар, он снова уставился на меня.

— Хорошо, шайтан. Будет по-твоему, — наконец процедил он. — Почетный плен. Но запомни, гяур. Один неверный шаг или попытка поднять свою игрушку, одна мысль о побеге — и я лично вырву твое сердце и скормлю его псам. Ты понял меня?

Я не ответил. Просто опустил пистолет, принимая его условия.

Отступив, он криво, торжествующе усмехнулся.

Двое янычар подошли и грубо схватили меня под руки. Боль пронзила плечо, и я едва не вскрикнул. Меня повели прочь от догорающих остатков моего небесного корабля.

Турецкий лагерь, с высоты казавшийся упорядоченной россыпью огней, изнутри оказался растревоженным муравейником, охваченным безумием. Воздух сгустился, пропитавшись запахами гари и паленого мяса. Повсюду валялись перевернутые повозки, изувеченные лошадиные туши, брошенное оружие.