Испорченный

По счастью, когда я стал старше, сильные европейские гены моей матери стерли остальные следы наследственных черт Карров. Несмотря на это, кто-нибудь часто косил любопытным взглядом и склонял голову набок, увидев нас с Эваном вместе, когда мы были детьми. И миссис Карр, заместитель дьявола во плоти, не высоко ценила такое сходство.

Быть Шоном Майклом уже само по себе несло отрицательный оттенок. Так что я стал Джастисом Дрейком. И в этом не было ничего постыдного.

Квартира, которую я здесь снимаю, по размеру похожа на одну треть от жилья в «Оазисе», но она мне подходит.

Претенциозность – не мое, и я влюбился в опрятный, современный дизайн помещения, как только его увидел. И так как у меня не было планов по возвращению в ближайшее время в Аризону, я подумал: «Какого черта? Где еще лучше начинать заново, как не в другой незнакомой стране?»

Это было около месяца назад, и в этот небольшой отрезок жизни в Абу-Даби я все еще не чувствовал себя, как дома. И какая-то часть меня, по-прежнему, думает, что, возможно, я никогда и не почувствую."

"Я спускаюсь на первый этаж роскошной многоэтажки и выхожу наружу под лучи утреннего солнца, где втягиваю запахи выхлопных газов от автомобилей, ароматной еды и благовоний.

Я обхожу ближайшие базары и места со скоплением туристов, и направляюсь в местное кафе на пляже. К счастью, еще рано, и я тут же занимаю свой любимый столик на свежем воздухе. Один из официантов узнает меня и торопится принести чашку кофе.

— Сегодня подать свежие фрукты, сэр? — спрашивает он, напоминая мой обычный заказ.

— Да, пожалуйста, — киваю я.

Он кланяется с понимающим взглядом и отправляется обратно в ресторан, чтобы вернуться с блюдом, наполненным дыней, грейпфрутом, манго и грушей.

— Хм. Ты, как всегда, заказываешь что-то полезное для здоровья. Вопрос: если бы остаток своей жизни ты мог есть только фрукты или жареного цыпленка с вафлями, чтобы ты предпочел?

Я замираю, едва не опрокидывая на себя чашку дымящегося кофе, которую в этот момент держу у рта. Я опускаю ее, как можно аккуратнее, на стол, затем оборачиваюсь на звук голоса. К женщине, одетой во все черное, начиная с хиджаба28, прикрывающего ее голову и переходящего в длинную, шелковую абайю29, касающуюся ее лодыжек в сандалиях.

И вот теперь я чувствую себя дома.

Дом в этих глазах, которые не совсем голубые, но и не зеленые. Глаза, которые слишком напряжены и слишком яркие, чтобы быть реальными. Локон огненно-красных волос вырывается на свободу, ниспадая на эти оживленные глаза. Она пытается сдуть его, из-за чего ее никаб30 вздымается, и она начинает смеяться. Она смеется, и звук ее смеха — как самая приятная музыка, написанная после многих лет оглушительной тишины.

Я не знаю, что сказать, так что я тоже просто смеюсь.