Избранные произведения. I том [компиляция]

Сегодня, в день триумфа, в дни согласия, примирения, к которому отец, как ни говори, тоже причастен. Поэтому его и убили».

И тут он почувствовал затылком взгляд. Нежный, как что-то такое, чего он не знал либо знал, но только в мечтах. Что-то такое, что было как прикосновение мягких и жарких женских губ. Он повернул голову. Увидел впившиеся в него темные, бездонные глаза Филиппы Эйльхарт.

«Погодите, — подумал королевич, отводя глаза. — Только погодите».

Тогда никто не мог предвидеть и угадать, что этот тринадцатилетний мальчик, не имеющий ни веса, ни значения в стране, которой управляли регентский совет и Дийкстра, повзрослев, станет королем и, отплатив всем за нанесенные ему и его матери обиды, войдет в историю как Радовид Пятый Свирепый.

Толпа выкрикивала приветствия. Под копыта кондотьерских лошадей сыпались цветы.

— Джулия…

— Слушаю, «Адью».

— Выходи за меня. Стань моей женой.

Сладкая Ветреница долго не отвечала, приходя в себя от изумления. Толпа орала. Иерарх Новиграда, вспотевший, хватающий ртом воздух наподобие огромного жирного сома, благословлял с трибуны горожан, парад, город и мир.

— Но ведь ты женат, Адам Пангратт.

— Я ушел от нее. Развожусь.

Джулия Абатемарко не отвечала. Отвернулась. Удивленная. Опешившая. И очень счастливая. Неведомо почему.

Толпа вопила и кидала цветы. Над крышами домов с хрустом и дымом взрывались фейерверки.

Колокола Новиграда заходились стоном.

«Женщина, — подумала Нэннеке. — Когда я посылала ее на войну, она была девочкой. Вернулась женщиной. Уверенной в себе. Ощущающей свою значимость. Спокойной. Сдержанной. Женственной.

Она выиграла эту войну. Не дала войне уничтожить себя».

— Дебора, — продолжала перечислять Эурнейд тихо, но уверенно, — умерла от тифа в лагере под Майеной.

— Говори, дитя мое… — мягко подбодрила Нэннеке.

— Катье, — откашлялась Эурнэйд, — познакомилась в госпитале с раненым нильфгаардцем. После заключения мира, когда обменивались военнопленными, она пошла с ним в Нильфгаард.

— Я всегда утверждала, — вздохнула полная жрица, — что для любви нет ни границ, ни кордонов. А что с Иолей Второй?

— Жива, — поспешила заверить Эурнейд.

— Почему не возвращается?

— Она не возвратится в храм, матушка, — тихо сказала адептка, наклонив голову. — Она работает в больнице господина Мило Вандербека, хирурга-низушка. Сказала, что хочет лечить. Что всю себя посвятит этому. Прости ее, матушка Нэннеке.

— Простить? — покачала головой первосвященница. — Я горжусь ею.

— Ты запоздал, — прошипела Филиппа Эйльхарт. — Ты опоздал на торжество с участием королей. Какого черта, Сигизмунд! Твое пренебрежение к протоколам достаточно известно.