Призванная для Дракона

Видимо, эти слова предназначались и Крейна. Такое напоминание от «любящего» брата.

Крейн слышал, как старик елозил в своем углу, бормоча то ли молитвы, то ли какие-то заклинания.

Потом все затихло.

— Энейре, ты жив?

Крейн не ждал, что старик ответит. А потому удивился, когда в темноте послышался смех. Вполне бодрый и жизнерадостный смех, никак не вязавшийся с видом полуживого узника.

— Конечно, рейке. Старого Ханаане так-то просто убить. У старого Хренка есть предназначение! Он не умрет, пекане исполнит то, ради чего боги оставили ему жизнь.

Крейн сокрушенно покачал головой.

Что ж, это ведь так очевидно. Старик действительно повредился умом.

— Не веришь мне? — Храни словно почувствовал это. И разозлился. — Глупец! Думаешь, я зря сижу здесь уже тридцать лет, когда мои сын и жена ждут меня в чертогах Драконьей Зари?

— Сын и жена?

— По-твоему, у такого как я не может быть жены? Или не может быть сына?

— От чего они умерли?

— Тебе ли не знать! Ты ведь сам прошел через это.

— Не понимаю, о чем ты.

— Понимаешь, Крейнеррин Даберрон. Еще как понимаешь. Мой сын Лиррен был товарищем в твоих детских забавах. Неужели не помнишь?

— Лиррен? — переспросил Крейн, уже зная, каким будет ответ. — Лир? Так ты Дайнахен Онсхейм? Один из семи пре-магов Латгейра?

— Был. Когда-то. Теперь я просто Храни. Кучка дерьма, ждущая своего звездного часа.

Голос мага перешел в бессвязное бормотание, а Крейн привалился спиной к решетке и прикрыл глаза.

Лир. Его ровесник. Его лучший друг. Один из тех, кто входил в охрану Верены. Один из тех, кому Крейн доверял.

— Как… — голос подвел его. — Как он умер?

Храни ответил не сразу.

Молчание затянулось настолько, что Крейн уже и не ждал ответа. Но маг вдруг проговорил дрогнувшим голосом:

— Мне пришлось убить моего мальчика.

— Убить? Ты убил собственного сына? За что?

— Это был уже не мой сын. А безумец, охваченный жаждой крови и не помнящий собственного имени. Вспомни, Крейнеррин Даберрон, почему ты отказался от титула и покинул Латгейра?

Теперь уже Крейн молчал, не желая произносить вслух слова, что стиснули ему горло.

— Молчишь? — раздался хриплый смех старика. — Молчи. Я сам скажу за тебя. Ты смог оставить все и уйти. Это спасло твой разум и твою жизнь. А мой сын, как и другие твои друзья, остался в Латгейра. Он убил свою мать. Когда я смог до него добраться, мой мальчик уже не помнил себя. Безумие уничтожило его душу. Мне пришлось даровать ему последнюю милость…

Пораженный услышанным, Крейн с глухим стоном сполз вниз подрешётке. Сел на корточки, зажав голову между ладоней. Боль скрутила его внутренности, заставила онеметь, за пульсировала в висках ударами топора.

Тридцать лет он не выходил из леса, не спускался в долину, не приближался к Латгейра.