Клиника измены. Семейная кухня эпохи кризиса (сборник)

С улицы потянуло холодной сыростью, женщины закутались, и Марине стало неловко за свой обдергайчик с рынка, излюбленную модель молодых пенсионерок.

Юля потерлась щекой о мягкий воротник норковой куртки и, закурив сигарету, принялась просматривать Маринины записи.

– Слушай, а у тебя хороший почерк! – похвалила она. – Я-то думала, что ты за столько лет приучилась писать как настоящие врачи.

– Я старалась писать разборчиво.

– Спасибо. Скажи, пожалуйста, а тебя скоро выпустят?

– Могу уйти хоть завтра, если захочу. Но лучше пройти полное обследование в стационаре. И для диагноза, и для больничного листа.

Юля задумчиво покачала головой.

– Ну хоть погулять ты можешь выйти? И вообще тебе нужно сходить в салончик, и срочно.

– Куда?

– Туда! В салон красоты. Маникюр, прическу, может быть, массаж лица или маску… Обязательно!

Марина поморщилась. Почему Юля считает себя вправе давать ей такие безапелляционные советы? И вообще откуда она знает, что Марине нужно?

– Видишь ли, Юля, – произнесла она ядовито, – родное общество за то, что я лечу его членов, позволяет мне скромно питаться, давать среднее, прости за каламбур, среднее образование одному ребенку и оплачивать крышу над головой. Маникюр и вообще хорошо выглядеть я уже не заслуживаю.

Юля разразилась поучительной сентенцией о том, что женщина всегда должна хорошо выглядеть, и именно это является ее первейшей обязанностью перед семьей, а вовсе не борщи и пироги, как ошибочно считают косные личности типа Марины.

– Сначала жена должна обеспечить себе хорошее настроение, тогда все остальное придет само собой, – сказала Юля.

Марина как-то вдруг прониклась верностью этой идеи.

– Пока себя не любишь, никого не полюбишь! И тебя никто не полюбит, – продолжала Юля. – А как себя любить с мочалкой на голове и заусеницами? Или с попой пятьдесят второго размера?

«Пятидесятого», – мысленно уточнила Марина, будто это в корне меняло дело.

Господи, конечно, Юлька права! Вот, например, почему она – хороший, уважаемый коллегами хирург, и у нее прекрасный – тьфу-тьфу! – сын? Очень просто: она нравилась себе как специалист и как мать. Именно это ощущение позволило ей достичь высокого уровня мастерства, и теперь она любит и уважает в себе хирурга настолько, что не огорчается даже тому, что не сделала на этом поприще убедительной карьеры. Точно так же и со Славиком. Добросовестно исполняя материнские обязанности, ровно и сильно любя ребенка, она не испытывала по отношению к нему никаких комплексов, ей не в чем было упрекнуть себя, а значит, она не следила хищно за Славиком, выискивая в нем пороки, которыми можно было бы оправдать ее небрежение или недостаточную любовь. Раз она хорошая мать, невозможно, чтобы у нее был плохой сын.