Ключи Марии

Непонятная тревога угнетала и передавалась дальше по невидимым волнам. В горной тишине, пропитанной запахами сосен и скошенных трав, слышалось что-то угрожающее.

В конце августа Куриласы вернулись во Львов, но там уже никто и не сомневался, что их предчувствия оправдались. Горожан охватила лихорадка паники – они запасались продуктами, время от времени какие-то продукты исчезали, особенно те, которые могли храниться дольше – например, сало, а в отдельных магазинах пропала еще и соль. Стал исчезать сахар, за ним – керосин. Исчез алкоголь крепче 4,5 процентов, его просто запретили продавать.

Цены поползли вверх, что вызвало немедленную реакцию городских властей, принявшихся тут же штрафовать хитрых торговцев. В то же время началось обучение кондукторш, то есть жен и сестер кондукторов, с тем, чтобы они могли заменить мужчин, когда тех позовут в армию.

Олеся сразу забрали в польское войско. Все газеты писали о приближении войны, одновременно пытались ободрить читателей фантастическими утверждениями, будто Англия и Франция не допустят нападения на Польшу.

Власти города призвали львовян копать рвы, в которых можно было бы прятаться от бомб.

Копали их по всему городу, в том числе в парках и скверах, но также и на площадях, соблюдая расстояние от дома, равное его высоте, чтобы не оказаться под завалами. Имели эти рвы вид зигзагов, а накрывали их балками. Это занятие породило энтузиазм и захватило чуть ли не весь город. Копать вышли даже школьники.

«Возможно, меня вызывают из-за сына? – думал Курилас. – Но что я им могу сказать? Я не получал от него ни одного письма».

Затем в его голове завертелась фамилия полковника… Ваврик, Ваврик… Не родственник ли это москвофила-писателя Василия Ваврика*? Тот ведь тоже преподавал в университете, говорил на ломаном русском языке и очень радовался, что Львов наконец воссоединился с Москвой.

Он вышел на Пелчинскую и почувствовал, как ноги делаются ватными, не слушаются его. Прислонился к липе, вынул папиросу и закурил. Правда, зажечь ему удалось только с четвертой спички. «Чего я так волнуюсь? Разве я с этим не смирился? Разве не ожидал каждое утро, что вот-вот они позвонят?» Он посмотрел на мрачное здание НКВД, раньше, когда здесь находилась администрация городских электрических заведений, оно не выглядело так зловеще, но с тех пор, как засели там чекисты, его фасад и крышу словно покрыла некая патина серости и глубокой печали.

Днем за непроницаемыми окнами не ощущалось никакой жизни, а вечерами в них зажигались лампы, но толстые шторы не выпускали их свет наружу. «Самое высокое здание во Львове, потому что из его окон видна Сибирь», – грустно шутили львовяне.

У входа стоял часовой с винтовкой и тоже курил.