Лягушка под зонтом

Никита садился в машину фирмы с надписью на боку аршинными буквами: «Милый дождик». Надпись смущала, но недолго, на автомобильных боках он читал такое, что можно руль выпустить из рук, если расслабиться.

Довольно скоро Никита привык к ангару, никто его не видел, мало кто тревожил. Он сидел за столом, слушал стук дождя по сферической крыше, удары ветра о металл. Он спрятался от всего и от всех.

– Промчалось лето стрелой из арбалета, – услышал собственное бормотание. – Настала осень – хлеба просим.

Что это с ним? Давно не запоминал стихи. Но разве это стихи?

Он постучал пальцами по столу, пытаясь вспомнить.

– Про-мча-лось ле-то... – Он отстучал пальцами в такт. Потом убрал руки со стола, безвольно опустил. Они болтались по бокам рабочего кресла. – Пром-ча-лась жи-знь, – пробормотал Никита, вернул руки на стол. Он взял карандаш, который когда-то Наталья Петровна подарила ему – толстый, очень. Он писал красным жирно. Им легко помечать коробки.

Никита вертел его в руках. Да, промчалась ее жизнь, которую она потратила на сочинение.

– Никита, как ты говоришь? – морщилась мать. – Окаешь, будто волжский бурлак позапрошлого века... – Выйдя за дверь, Ирина Михайловна забывала, что слышала и что сказала. Она бежала дальше.

Что ж, добежала почти до края земли.

В общем-то Никита всегда считал Наталью Петровну главной в своей жизни. Он был не просто привязан к ней, он был в нее влюблен. Когда они с Ириной Михайловной входили к нему в спальню, он тянулся обнять Наталью Петровну.

Он долго не понимал, повзрослев, почему мать уступила его няне. Она как будто даже стремилась к этому. Теперь-то ясно – почему. Новое знание высвечивало то, что стояло в тени прошлого."

"Наталья Петровна не была няней, она не спала ночами, как всякая настоящая мать, когда ребенок в горячке.

Она кидалась на защиту, когда на него шло стадо деревенских гусей, а самый главный гусак, вытянув шею, шипел, как масло на горячей сковородке.

Она всегда была рядом с ним. Она кормила его, читала книжку, учила читать, считать. Она спасала любимого медведя в клетчатых штанишках, когда кто-то из чужих детей отрывал его от груди Никиты, чтобы утащить в песочницу, на общую свалку игрушек.

С ней ему никогда не было страшно. А с матерью – всегда. Особенно когда она сажала его в машину на заднее сиденье, везла в гости, на елку или куда-то еще. Туда, где он был нужен ей.