Лицо ее закройте. Изощренное убийство

Дойдя до двери, Дэлглиш остановился и бросил взгляд на Нейгла. Он вместе с девушкой сидел на кровати так же, как в тот момент, когда Дэлглиш только вошел; они не выказали никакого желания его проводить, но Дженни улыбнулась на прощание своей счастливой улыбкой.

Дэлглиш задал последний вопрос:

— Зачем вы пошли выпить с Калли в тот вечер, когда произошло ограбление?

— Он меня попросил.

— Это показалось вам необычным?

— Настолько необычным, что я пошел с ним из любопытства, желая узнать, в чем дело.

— И в чем же?

— Да ни в чем, собственно говоря. Калли попросил меня одолжить ему фунт, а я отказал.

И пока в клинике никого не было, туда проник грабитель. Сомневаюсь, чтобы Калли мог такое предвидеть. Или все-таки мог… В любом случае я не вижу здесь связи с убийством.

На первый взгляд и Дэлглиш ее не видел. Когда он спускался по лестнице, ему досаждала мысль об ушедшем времени, о потерянном времени, о долгих часах, что отделяют его от утра понедельника, когда клиника вновь откроется и подозреваемые опять соберутся в том месте, где они скорее всего чувствуют себя наименее уверенно. Но последние сорок минут прошли не зря.

Похоже, он нащупал основную нить в этом запутанном клубке. Когда Дэлглиш проходил мимо квартиры на четвертом этаже, пианист играл Баха, и суперинтендант остановился на мгновение, чтобы послушать. Контрапунктические комбинации всегда завораживали его, только от такой музыки он получал неподдельное удовольствие. Но вдруг пианист оборвал игру резким диссонансом. А потом — ничего. Дэлглиш в тишине спустился по ступенькам и, никем не замеченный, покинул спокойный дом в Пимлико.

Когда доктор Бейгли приехал в клинику на заседание лечебно-медицинский комиссии, места для парковки машин докторов уже были заняты.

«Бентли» доктора Этриджа стоял рядом с «роллс-ройсом» Штайнера. С другой стороны расположился потертый «воксхолл», свидетельствовавший о том, что доктор Альбертина Мэддокс тоже решила поприсутствовать.

Наверху, в зале заседаний на втором этаже, занавески были раздвинуты, открывая вид на сине-черное октябрьское небо. В центре массивного стола красного дерева стояла ваза с розами. Бейгли вспомнил, что мисс Болем всегда приносила цветы на заседания лечебно-медицинской комиссии.

Кто-то решил поддержать традицию. Это были изящные розовые бутоны, выращенные осенью в оранжерее, на прямых стеблях без шипов и совсем без запаха. Через пару дней они раскроются для короткого и скудного цветения. И менее чем через неделю уже увянут. Бейгли подумал, что столь экстравагантный цветок, вызывающий вполне определенные ассоциации, вряд ли соответствует атмосфере заседания. Но пустая ваза выглядела бы невыносимо печально и непонятно.

— Кто принес розы? — спросил он.