Ло. Лётная школа

Девчонки замерли в смешных позах и не шевелились, боясь спугнуть. Здесь и сейчас творилась сказка. Принц встал на одно колено. Ждет. Золушка примеряет туфельку. Мала? Велика? Впору?

— Да, — ответила я.

Публика взорвалась аплодисментами. Не в первый раз за длинный сегодняшний день.

— Надень колечко нареченной невесте, жених. Целуй, береги и храни свое счастье до свадьбы, а после… — вещал Иван в полном гаме.

Все поздравляли барона, стучали по плечу, словно был он простой футболист на ЧМ и решающий гол забил.

— Шампанское в ящике, не забудьте выпить до дна за невесту с женихом, ребята, — сказал он.

Газированное вино — коварная вещь. Ударяет в голову и под коленки. Я повисла на шее барона cразу в коридоре. Руки тряслись, так хотела его поцелуев и остального. Потянулась к мягким губам. Я слишком хорошо помнила, какие они. На вкус.

Он спел убрать лицо. Всегда успевал. Заглянул в глаза.

— Разговаривать не будем?

— Давай потом, — предложила я радостно.

Распахнула дверь к себе.

Луна висела за незашторенными окнами огромная. Оранжевая, как апельсин. Делала предметам и людям золотой флер.

Я машинально принялась расстегивать пуговки на блузке. Макс сел на постель. Ушел в тень от спинки кровати. Молчит и не двигается. Я застыла, слегка обескураженная. Неужели он привел меня сюда разговоры разговаривать? Очень интересно!

— Почему ты остановилась? — он все-таки улыбался из своей темноты, — продолжай, я посмотрю.

Ладно. Я неспешно сняла кофточку и отправила юбку вниз. Осталась в белом белье и знаменитых туфлях. Потянулась за крючками бюстгальтера.

— Погоди. Не торопись.

Макс встал и подошел. Близко. Его белая сирень бушевала во всю.

— И-и-и.

— Господи, спасибо, — едва слышно выдохнул барон мне в лобок.

— Ты молишься моему животу? — я засмеялась.

— Да, — и снова повторил свой фокус с языком.

В паху откровенно тикало. От горячего дыхания молящегося до известной судороги оставалось буквально чуть. Еще! Пусть еще что-нибудь скажет!

— Спасибо, господи, — услышал Макс мои желания.

— Да, — он положил меня на кровать, сел рядом и смотрел без стеснения, как я дышу, раскрыв безвольно колени. — Мне говорили, что хомо верус жутко развратные твари, но то, что они кончают от звуков человеческого голоса, слышать не доводилось.

Губы плясали, говорить не получалось. Я просто протянула к нему руки. Полезла расстегивать пуговицы, петли и замки. Больше мешала, чем помогала.