Мера бытия

По их лихорадочным движениям Катя угадывала, что они боятся, как бы она не передумала и не отобрала тарелку, пусть мутного, пусть жидкого, но самого настоящего супа.

Когда Ваня глотал, его уши на стриженой голове трогательно вздрагивали лопушками, а шейка была тонкой-тонкой, как ниточка.

Вера жевала рассеянно, словно через силу, а Кузовкова, наоборот, быстро и деловито, звучно прихлёбывая от удовольствия.

Егор Андреевич ел с подчёркнутым спокойствием, только рука, державшая ложку, иногда подрагивала от слабости, и тогда он сердито шевелил бровями, как будто собирался отчитать свою руку за непослушание.

— Ну, я пойду! — Дождавшись чая, Катя встала из-за стола. — Мне сегодня на дежурство.

В свете коптилки она увидела направленные на неё глаза Веры с крошечным отблеском пламени внутри значков.

— Ты пока собирайся в эвакуацию, Вера. Я на днях забегу и скажу тебе, к кому обратиться.

Наморщив лоб, Вера кивнула и молитвенно стиснула руки:

— Я буду ждать, Катенька. Я буду очень ждать."

"Холодным коридором Катя прошла до входной двери, остановившись от громогласного зова Егора Андреевича:

— Постой, Катерина, я совсем забыл, тебе письмо.

— От Оли? — Катя бросилась назад, в кухню, свернув по пути Верину тумбочку. — Где письмо?

— Погоди, сейчас вспомню, куда положил.

Пока Егор Андреевич обшаривал карманы, Катя от нетерпения приплясывала на месте.

— Егор Андреевич, вы скоро?

— Вот, нашёл. — Егор Андреевич торжественно протянул сложенный треугольник. — Держи письмо. А от кого, не знаю — оно из почтового ящика выпало, в котором сахар был.

— От тёти Люды, — помертвевшими губами сказала Катя, и потёртая бумажка показалась ей горячим угольком на ладони.

Нетерпеливыми руками она развернула треугольник, поднеся его к коптилке. Соседи из деликатности занялись делами, и она сидела наедине со своей тайной, не решаясь сразу в неё заглянуть. Перед глазами маячило мамино лицо с прилипшими ко лбу прядками волос, звучал родной голос: «Ты должна пробираться в Ленинград к моей сестре».

Короткий текст, написанный фиолетовыми чернилами, запутал мысли ещё больше. Мамина сестра писала:

«Люба, прости меня, я очень виновата перед тобой. Насчёт Михаила ты была права — он предал меня. Знаю, это мне за твоего Александра. Правда, я думала, что делаю доброе дело. Хотя это меня не оправдывает.

Перед тем как исчезнуть, я хочу прислать тебе кусочек детства, но ты наверняка сочтёшь меня сентиментальной дурочкой.

Помнишь, как мы с тобой таскали у няни сахар из сахарницы, а когда она нас застукала, ты взяла вину на себя? В последнее время я часто возвращаюсь к этому милому воспоминанию. В твоём поступке ты тоже выказала своё благородство, а я промолчала.