На осколках разбитых надежд (СИ)

— Тогда… тогда Пауль проводит вас на станцию! Его знают русские и почти уже не останавливают его, уважая его как коммуниста и узника…

Женщина вдруг осеклась, как-то сникла при этих словах и впервые за время первой отступила от него, словно не желала касаться его более. И он легко угадал причины, по которым у фрау Гизбрехт было мало причин для симпатии к нему."

"Ее сын был коммунистом, а значит, во время рейха был в заключении в исправительном лагере. Рихард старательно не вспоминал об этих местах, что довелось посетить несколько раз, но не думать совсем о них не мог. Это раньше, до тех визитов, он мог обманывать себя, что это были обычные места заключения для преступников. Сейчас лгать самому себе было невозможно — это были места, где целенаправленно уничтожали людей. Теперь Рихард знал это точно, американцы рассказали ему в красках, что осталось скрыто от его взгляда в сорок третьем и что сами они увидели, ступив на территорию лагеря Бухенвальд. Совсем неудивительно, что сын фрау Гизбрехт, почти полностью седой, невероятно худой и чуть прихрамывающий невысокий мужчина, взглянул на него с явной неприязнью и недовольством. Но все же последовал просьбе матери сопроводить незнакомца на станцию, чтобы он не плутал по улицам городка и успел до отправления поезда — оставил свой завтрак на столе и вышел из дома в прохладу летнего утра.

— Только ради тебя и ради Лене, — произнес он, целуя перед уходом взволнованную мать в лоб.

— Подождите минуту, — вдруг замер Рихард, ощущая, как гулко бьется в груди сердце и от волнения ослабли ноги. До того как из дома вышел герр Гизбрехт, следуя просьбе матери, он не осознавал толком реальность происходящего. В голове не укладывались слова пожилой женщины и понимание, что он действительно почти нашел Лену. И вот только в эту секунду он осознал происходящее.

Она жива. Каким-то чудом сумела оправиться от болезни и оказаться здесь, в предместье Дрездена (видимо, спасли ее польские друзья, работавшие на томми). Здесь же встретила конец войны и приход русских. Она жива!

Но фрау Гизбрехт не желала никаких задержек. Она снова схватилась за рукав плаща и дернула Рихарда, тараторя так быстро в волнении, что он едва успевал вникнуть в смысл ее слов.

— Нет времени. Совсем нет времени! Поезд на Берлин уходит уже через пятнадцать минут. Вы так не успеете догнать их. Нужно торопиться! Я пыталась переубедить Лене. Я как чувствовала, что не нужно ей ехать ни в какой Берлин и тем более возвращаться в Советы. Говорила, что у нее есть только мы, что никто не ждет ее там — все погибли. Но она отказалась… Ну, что вы медлите?! Идите же! Пауль, скажи ему!

Но Пауль молчал.