Моя ревность тебя погубит (СИ)

Каждый день, каждое утро, каждый вечер. Я могу думать только о тебе, но я подожду, прежде чем это случится. Прежде чем ты станешь моей во всех проявлениях.

— Я стану твоей? — переспрашиваю я, потому что боюсь паузы между нами. Он говорит такие вещи, от которых я могу потерять сознание.

— Ты уже моя, Полина.

Он поднимает меня в воздухе и усаживает на стол, из-за этого ему приходится наклонятся меньше, потому что стол высокий и я стала немного выше, сидя на нём.

— Я собираюсь провести остаток жизни, лаская каждый участок твоего тела, Полина, — он хрипит это мне на ухо, крепко держа за талию.

Я кладу ладони ему на бицепсы, которые очень хорошо чувствуется через ткань чёрной рубашки. — Я собираюсь доставить тебе удовольствие и наслаждение, моя девочка, столько удовольствия, что ты даже представить не можешь.

Мне не хочется выглядеть такой слабой в его глазах, но его грубая хрипотца, его сильные мужественные руки на моей талии, его размеры, его только что сказанные слова — всё это слишком сильно влияет на меня. И я возбуждаюсь, понимая, что он говорит обо мне и о том, что будет со мной делать.

Всё внутри меня сжимается, особенно там, внизу, в самом чувствительном месте.

— Стас, — шепчу я, прижимаясь лицом к его широкой груди, которая вздымается с каждым разом всё сильнее. Будет правильнее сказать, что я падаю ему на грудь. Да, я падаю, обессиленная лишь только его словами, лишь только фантазиями и представлениями о том, как это будет.

— Да, малыш?

— Я хочу быть твоей. Ничьей больше, только твоей.

— Ты моя, Полина. Только моя. Сейчас, и когда тебе исполнится восемнадцать, и через пять лет, всегда. Ты моя, принцесса.

Это становится последней каплей, когда я выдыхаю всё накопившееся напряжение и чувствую облегчение внутри себя. Внизу живота сильно пульсирует, я честно говоря взволнованно тем, что не понимаю, что произошло. Стас не прикосался ко мне, даже я сама к себе не прикосался, он всего лишь разговаривал со мной и я почувствовала облегчение.

Мне тяжело разговаривать, поэтому я всё ещё лежу на его груди и с трудом произношу, расслабляясь и закрывая глаза:

— Я испекла тебе пряники.

17. Что ты делаешь со мной?"

"Её движения так неловки, так невинны и скованны, но при этом я знаю и вижу сколько желания в каждом её невинном действии.

Когда она произносит, что принесла мне чёртовы пряники на работу, когда слушает мои слова в свой адрес и её тело обмякает на моей груди, обмякает лишь благодаря словам. Блять, только благодаря словам, без прикосновений, только слова и мои руки на её осиной талии. Полина является одним единственным, о чём я мог думать сутками без перерыва. Это смахивает на одержимость и зависимость, но это не то, это нечто большее.