Морской Волк #07-09 - Врата Победы

Но если он сейчас развернется даже на месте, без зашагивания, простой «тенкай», то вырвет у меня свою вооруженную руку – тут полагается мне сделать еще шаг вперед, чтобы вывести его из равновесия, рука протянута вперед и вниз, ноги не успевают, я вместо этого делаю тенкай, тащу его не вперед, а вбок, в принципе, то же самое, успеваю перехватить за кисть руки, и уже мае-тенкай вокруг его головы, да как можно резче, болевой на запястье – и он летит наземь, на спину, и прежде чем успевает опомниться, я делаю еще один зашаг, вокруг его головы, не ослабляя захвата, он переворачивается мордой вниз, а рука вытянута назад и вертикально.

Теперь нажать вниз, со всей силы – кажется даже, слышу, как рвутся сухожилия в запястье, а плечо выходит из сустава, это, наверное, адски больно, и он дико орет, срываясь на визг, затем резко обмякает, сознание потерял от болевого шока. Вынимаю из его ослабевших пальцев – не нож, как мне показалось, а арматурный пруток, заточенный как штык от мосинской винтовки. Всё заняло времени много меньше, чем этот рассказ.

Много позже и Смоленцев, и Логачев мне пеняли – что приемы сочиняются не просто так.

Тенкай вместо шага – и противник имел бы шанс после, когда ему крутишь кисть, коротко дослать клинок вперед, ткнуть острием бы хватило. А что сработала в «уро», а не «омотэ», уход за его спину с линии атаки, а не самой отбрасывать его руку влево, это правильно, когда он заметно крупнее и тяжелее, ну если только совсем на опережение, самое начало атаки поймать. Ну а дальше – мы на тренировке отрабатывали, его руку обернуть и провести подмышкой, и переход на конвоирование – вставай и иди, куда прикажут, но я ему уже руку свернула напрочь.

Удерживая его левой, правой достаю пистолет. Жутко неудобно и холодно, ветер насквозь продувает, расстегнутое пальто забрасывает выше головы. Делаю шаг назад, дважды стреляю в воздух – может, услышат? Если нет, тогда придется этого, как очнется, самой вести. Ой, холодно как!"

"Услышали. Двое бегут, от завода. Окликают, я отвечаю, меня узнают – ребята из полка НКВД. Быстро объясняю им, что случилось, показываю заточку, они нагибаются над этой тварью, хотят вздернуть на ноги, но прежде я с размаху бью того ботинком в лицо.

Он хрипит что-то:

– Легко бить лежащего, сука?

– Это тебе за то, что зонтик потеряла, – отвечаю, – будет тебе сейчас хуже, чем в гестапо. А мне о тебя руки марать противно!

Теодор Троль. Или пан Троль, как он сам себя предпочитал называть. Или «т. Троль», как он расписывался – отчего-то так, с маленькой буквы. Мелкий гаденыш, на столь же мелкой должности в Минской управе, очень любящий порассуждать о диких русских и культурной Европе, по его словам, русские непригодны даже в рабы – из-за своей лени и тупости.