На перекрестке больших дорог

Она приняла решение, не колеблясь, потому что Вилла-Андрадо был человеком де Ла Тремуя, а она умела смотреть в лицо опасности. Если кастилец представляет угрозу, а она думала, что иного быть и не может, то тем более в этом надо немедленно убедиться.

* * *Через некоторое время Родриго де Вилла-Андрадо, сопровождаемый пажом, несшим шлем, вошел в большой зал, где Катрин ожидала его. В окружении Сары и брата Этьена она сидела в кресле с высокой спинкой, приподнятом на пьедестале. Сложив красивые руки на коленях, распрямив плечи, она смотрела на вошедшего гостя. Она выглядела так величественно, что при виде этой дамы, вернее статуи в черном, испанец, застигнутый врасплох, остановился на пороге, а затем очень уверенно подошел. Улыбка победителя, с которой он появился в дверях, потухла, как гаснет свеча от порыва ветра. Бросив быстрый взгляд на Катрин, он согнулся почти до земли.

– Мадам, – сказал он певучим голосом, – соблаговолите принять благодарность за эти мгновения, которые вы милостиво дарите мне. Но я хотел бы поговорить с вами один на один.

– Мессир, вы хорошо понимаете, что я не могу пожелать вам быть гостем, прежде чем не узнаю, что привело вас сюда. Более того, мне нечего скрывать от госпожи Сары, воспитавшей меня, и брата Этьена Шарло, моего исповедника.

Монах сдержал улыбку при этом явном обмане, но не стал мешать ей, видя, что испанец рассматривает его с подозрением.

– Я знаю брата Этьена, – пробормотал Вилла-Андрадо. – Мессир де Ла Тремуй дорого бы заплатил за его старую шкуру и седую голову.

Катрин вскочила словно ужаленная. Краска гнева заливала ее лицо, и она выпалила с возмущением:

– Какая бы ни была причина вашего появления здесь, сеньор Вилла-Андрадо, знайте, что начинать визит с оскорбления тех, кого я глубоко уважаю и кто мне дорог, не сулит вам ничего хорошего. Поэтому будьте любезны, скажите нам прямо о цели вашего визита.

Несмотря на то, что кресло Катрин было приподнято на высоту двух ступенек постамента, его лицо оказалось на уровне ее лица, и глаза, запылавшие бешеным огнем, готовы были испепелить ее черную вуаль. Но он принудил себя улыбнуться.

– Это, пожалуй, плохое начало, и я прошу извинения. Тем более что я пришел с лучшими намерениями, и вы в этом убедитесь.

Катрин медленно опустилась в кресло, но не предложила гостю сесть, потому что не знала, пришел он как друг или как враг. Он сказал о добрых намерениях. Возможно, это было правдой, если вспомнить корзину с продуктами в гроте, но дымящиеся развалины Монсальви не располагали к доверию. Эта дерзкая улыбка очень напоминала волчий оскал.

– Говорите, – сказала она.

– Дорогая графиня, – начал он, преклонив колено к постаменту, – слухи о вашем несчастии дошли до меня, и сердце мое опечалилось.