На пути Орды

 – Что ж ты, пес шелудивый, сделал?!

– Что сделал? – испуганно попятился народ.

– Татар заклеймил.

Глухарь указал в сторону кузницы. Там кучкой стояли связанные татары, захваченные Колей и Игначем у пруда.

– Связал их всех… По одному их в кузницу мою… И заклеймил!

– Конечно, – вставая, взъерепенился Оглобля. – Клеймо им – как скотине. Не щупай девок!

– Да ты убить – убей! Да не глумись.

– Оглобля – изувер.

– Да кто ж не знает-то! В то лето, помнишь, что Оглобля сделал?..

– Как не помнить!

– Ты разве ж человек?

– Зверь!

– Убить Оглоблю!

– Стоп-стоп! – вмешался Коля.

– Вот это правильно! – кивнул Жбан. – Мы уйдем за топь, за рютинскую, а татарва придет, найдет его и разберется!

– Верно, Жбан!

– Пошли!

– Тащи его!

…С силой брошенный в сарай, Оглобля упал на сено. Дверь захлопнулась. Огромный кованый засов щелкнул, задвигаясь.

* * *– А с татарами что?

– Отпустим их? А?

Глухарь взял нож и подошел к татарам. Те отшатнулись в ужасе.

– Да не боись! – Глухарь бесцеремонно повернул татарина к себе спиной и перерезал веревки, скручивавшие ему руки.

У Аверьянова в голове закрутилась вдруг какая-то существенная мысль, но сразу потерялась…

– Сказать что хотел?

– У вас темница-то одна?

– А для чего вторая-то? – удивился Афанасич. – Одной-то много. В Берестихе воров не рожают.

* * *– Господи, а вот внучки-то их в старости спросят – а что у тебя на лбу, дедушка? – вздохнула Петровна, провожая взглядом бредущих от Берестихе к лесу татар.

– Да что тут скажешь, – пожал плечами Жбан.

– Позор Оглобля свой потешал, – добавил Шило.

– Когда еще хуже кому, чем тебе, – таким это всласть… – вздохнул Афанасич.

– А я-то с вами, Афанасич, не пойду, – спокойно ответила Лукерья. – Че я, мать, что ль, оставлю тут? Она уж третье лето как обезножела.

– Мать понесем.

– А мою корову? – спросила Петровна.

– Чего – корову?

– Корова рютинскою топью не пройдет.

– Оставь корову.

– Так татарва сожрет! Она не заслужила.

– Кто, татарва?

– Корова!

– И я останусь, дедушка! – сказала вдруг Олена, обнимая младшего брата, тринадцатилетнего Сеньку.

– И я вернусь! – заявил Сенька.

– Што-о-о!?!?! – Афанасич налился гневом, не находя слов. И вдруг возникшая тишина поразила его, он осекся. Со всех сторон на него смотрели спокойные, решительные, неподкупные глаза. Старик понял, что в рютинскую топь ему придется идти одному… – Тогда все и ляжем здесь… – выдохнул он. – На веки вечные…"

"– Не думаю… – с сомнением покачал головой Коля. – Не очевидно.