На санях

Он придвинулся, разобрал:

— Катя, Катенька, Катя…

Врач просунул пальцы в рукав ее шубы — потрогать пульс.

— Знаете, я всю жизнь, много лет, горевала по Саше, Ане, Маше, Лизе, моим дорогим дочерям, умершим так рано. — Елена Павловна говорила с закрытыми глазами — тихо, но совершенно внятно, будто они сидели не в санях, а в гостиной. — А сейчас думаю только о Кате, единственной, кто жива. Мы будем вместе, а она здесь, одна, и Бог знает, сколько невзгод и страданий ей еще предстоит вынести, прежде чем она вернется.

— Вернется? Куда вернется? — спросил Добрынин.

Не услышала.

Ехали вдоль Екатерининского канала, потом по Конюшенному, а больная всё молчала, глаз не открывала.

Добрынин держал ее запястье. Жилка билась медленно, как бывает при обмороке. Еще день, много два, потом агония, думал Аристид Петрович и перчаткой смахивал слезы.

Вот и Дворцовая набережная. Остался короткий проезд до моста — и назад.

Слева желтел фасад Зимнего, справа серебрился простор Невы.

— Я скажу им: «Во-первых, там очень красиво во все времена года, и особенно зимой», — произнес раздумчивый голос.

— Что? — повернул голову врач. — Кому скажете?

Великая княгиня смотрела затуманенными голубыми глазами на реку. Она была во власти какого-то видения. Кажется, полубредила. Но вопрос услышала.

— Им. Тем, кто сомневается, рождаться или нет. А во-вторых, скажу, там столько всего нужно сделать… Будет трудно, но оно того стоит.

Добрынин придвинулся вплотную — не скажет ли что-нибудь еще.

Нет, не сказала."