1000 не одна ложь

Она вызывала у меня непреодолимое чувство гадливости, как слизняк, на который мерзко даже наступить, но еще больше гадливости во мне вызывал он. Бывший друг. Тот, с кем я делил кусок хлеба и раны на двоих. Тот, кому доверял свою спину и самое дорогое, что у меня есть.

Я обошел его со всех сторон и остановился напротив. Но в этот момент дверь распахнулась, и на пороге появилась служанка и громко крикнула.

— Он умирает… Кадир умирает. Врач так и не приехал. Все собрались у его покоев. О, Аллах.

При виде меня ее глаза широко распахнулись, и она прижала ладонь ко рту. Я не успел даже отреагировать, как почувствовал удар по руке, и пистолет отлетел куда-то в сторону. Рифат набросился на меня диким зверем. Но я был слишком зол, слишком взбудоражен и ослеплен яростью и ненавистью, что сам не понял, как выхватил кинжал и вогнал ему в бок. Молниеносно быстро. Так быстро, что этого не понял даже он, пока не рухнул на колени, глядя расширенными от ужаса глазами на рукоять, торчащую из собственного бока. А я обернулся к служанке.

— Где мой отец?

— Таам… у себя…

Я выскочил из спальни и бросился по ступеням вниз, сломя голову, с окровавленными руками и бешено бьющимся сердцем в груди. Выскочившему мне навстречу начальнику охраны я дал распоряжение взять под стражу Рифата и Фатиму и закрыть в подвале.

* * *Они все собрались у его постели, как вороны возле добычи, готовые выклевать ей глаза и поживиться ее плотью, едва она перестанет представлять опасность.

Когда я растолкал их в стороны и бросился к отцу, то от пережитого шока при виде меня их всех парализовало. Особенно старую Фатиму, ее желтое лицо перекосилось так, что казалось вот-вот облезет с костей дряблая кожа.

— Где врач? Почему до сих пор нет врача?

— Он в дороге, — ответил кто-то, пока я осматривал лицо отца и прощупывал его пульс. Как же он похудел за это время, осунулся, постарел. Словно все годы разом обрушились на его тело и отобрали все силы. Его волосы стали белоснежными, а глаза ввалились в глубокие ямы. Я схватил его за руку и поднес ее к губам.

— Папа, — тихо позвал его по-русски, как когда-то в детстве, — ты меня слышишь? Это я.

Холодные, истонченные пальцы слегка пошевелились, но отец глаза так и не открыл. Он лишь выгнулся и застонал от боли, закашлялся, и на губах появилась кровавая пена. Я обернулся к женщинам и обвел их яростным взглядом.

— Откуда едет ваш врач? Кого вы вызвали?

— Твой отец умирает, Аднан. Встреть его смерть с достоинством, не вызывая шарлатанов, которые продлят его агонию.

Сказала Фатима и сложила руки на груди.

— Это не тебе решать, — прорычал я и повернулся к поверенному отца, он стоял у постели бледный, с испариной на лбу и не сводил глаз с Кадира.