Васильевич. Книга вторая. Князь Серебряный

С помощью, ворчащего себе под нос, брата Михаила, Юрий Васильевич зарядил оба пистолета и по длинным переходам то вверх, то вниз, отправился из своих хором в Грановитую палату, где по вечерам предавались зубоскальству, высмеивая престарелых бояр и князей добры молодцы во главе с братиком — Иваном Васильевичем.

Ближе всех к двери сидел на деревянном, резном и раскрашенном красной и жёлтой красками, стуле у окна Иван Мстиславский. Он заливисто ржал, брызгая слюной, отчётливо виденной в лучах пробившегося сквозь новые стеклянные окна лучах заходящего солнца.

На княжиче Мстиславском был надет белый атласный кафтан.

Из-за низко вырезанного ворота виднелась белоснежная тоже шёлковая рубаха. Обшитые жемчугами запястья плотно стягивали у кистей широкие рукава кафтана, широко в несколько обхватов подпоясанного малиновым шелковым кушаком с выпущенною в два конца золотою бахромой. За кушак были заткнуты кожаные шитые шёлком перчатки. Бархатные тёмно-зелёные штаны заправлены были в желтые сафьянные сапоги, с серебряными скобами на каблуках, с голенищами, шитыми жемчугом. Поверх кафтана надет был внакидку шелковый легкий опашень малинового цвета, застегнутый на груди двойною рубиновую запоной. Голову Ивана… пусть будет свет Фёдоровича, хотя и не дорос ещё, до Фёдоровича, всего пятнадцать лет князю, покрывала белая парчовая мурмолка с гибким красным пером, которое качалось от каждого движения, играя солнечными лучами на прикреплённых к нему небольших рубинах. Павлин павлином. И смех похож на чудесное пение павлинов. Можно и вороньим карканьем назвать.

Юрий подошёл к нему, вынул из-за спины одноствольный пистоль, глянул, есть ли порох на полке, и, приставив ствол к колену Мстиславского, потянул за спусковой крючок.

Грановитая палата — она не маленькая. Её и вдоль, и поперёк можно шагами мерять и мерять. И ничто этому не помешает, ну разве опорная колонна в центре. Сам же этот центр пустой, а лавки и стулья стоят вдоль стен под высоко расположенными окнами. По центру же на пол брошено несколько ковров персидских. Так себе красота. Цвета блёклые — бежево-коричневые. Возможно, это делает ковры дороже. Ну, там не крашеные нити, а специально изготовленные из шерсти верблюдов такого цвета. Верблюды ведь и белые бывают, и коричневые, и бежевые, и даже чёрные.

При этом бежево-коричневых оттенков несколько. Там, в Персии, для каждого этого цвета верблюда, и даже для каждого оттенка, есть своё название. Возможно, это и дорого, но блёкло, и по сравнению с росписью стен и полотка, всеми красками сверкающих в свете заходящего солнца, врывающегося в Грановитую палату через новенькие, всего две недели назад привезённые по приказу Юрия в Москву, стекла, кажутся тусклыми и бедными, обделёнными судьбой и красками.

Бабах.