Лисы (ЛП)

– Еще она сказала, что твое плечо надо бы зафиксировать. Сказала, у тебя, судя по всему, вывих.

– От этих трав у тебя вся комната провоняла. – Я не добавляю «словно там кто-то умер», но эти слова остаются у меня на кончике языка.

У Майло паршивое обоняние. (Еще у него нет нервных окончаний в пальцах правой руки.) Проклятые противопехотные мины. Даже если они не убивают тебя, их разрушительное эхо остается надолго.

– Идем, – говорит он.

Я следую за ним в его комнату, где он заваривает мне странный на вкус желтый чай, а потом помогает приспустить верх сорочки, чтобы зафиксировать плечо с помощью оставленного Цветочницей скотча.

Я стараюсь не обращать внимания на неприятный запах.

– Нам пришлось учиться этому прямо в поле, – говорит он. Я знаю, что он имеет в виду свою армейскую службу. – Обученных врачей не хватало. Но все знали, что от меня в плане помощи толку немного. Я был так плох, что, в конце концов, меня вообще сняли с дежурств. – Майло вздыхает. – Знаешь, до того, как подорваться, я чужим страданиям не особо сочувствовал.

Я киваю, пусть и не представляю, как можно не испытывать к людям сочувствия.

Возможно, быть безразличным не так уж и плохо. Хотя я все равно не понимаю, как это работает.

Пусть Майло и назвал себя никудышным врачом, его руки притрагиваются ко мне очень бережно. В эту минуту, пока я сижу в собравшейся вокруг талии больничной сорочке на краю его ванны, я не стесняюсь ни своих шрамов, ни того, что Майло их видит – ни вообще ничего. У Майло тоже есть шрамы, и он уже давно для меня что-то вроде замены семьи.

– Жаль, ты не женщина. Был бы ты женщиной и немного постарше… – говорит он полурассеянно, пока, прижав пальцы к моей ключице, приклеивает полосу скотча.

Я почти не слушаю, что он говорит. Иногда мне ужасно хочется, чтобы ко мне кто-нибудь прикоснулся – прямо сейчас это такое блаженство, пусть и с капелькой боли. Сколько я себя помню, я еще никогда так долго не чувствовал прикосновения чужих рук к своей коже. – Я был бы рад присматривать за кем-то, вроде тебя. Мне нравится заботиться о тебе.

Знает ли он, что мне нравятся мальчики? Раньше у меня и мысли не было рассказывать ему о себе. Не то чтобы я собирался когда-нибудь кого-нибудь привести к себе в нору.

– За мной не надо присматривать, – шепчу я. – А почему жаль, что я не женщина?

– У меня никогда никого не было. – Его пальцы замирают на моей коже, и когда я оглядываюсь, то вижу на его лице невиданное прежде выражение острой тоски. – Кого-нибудь своего. О ком можно заботиться.

Я хмурюсь. Он говорит так, словно это непросто. Но ведь быть безразличным куда тяжелей.

– Оно работает по-другому, – шепчу я, хоть и знаю, что ко мне в таких вопросах едва ли стоит прислушиваться.