Викинг

Хренушки! Я грозно зарычал по-франкски, а Хрёрек-«монах» тут же перетолмачил по-латыни, что, мол, господин рыцарь вполне могут отдать свой меч равному, какому-нибудь благородному кабальеро, а хамло и быдло могут получить выдающийся клинок, доставшийся рыцарю от папаши, а тому — от самого Карла Великого, исключительно острием в брюхо. И это для него, быдла то есть, будет немалая честь, потому что благородная сталь несомненно облагородит и низкорожденную хамскую требуху.

Скажете, резко? Нет, в самый раз. Именно так и повел бы себя в данном случае покойный де Мот.

«Хамье и быдло» отреагировало правильно.

Оставило меня в покое. Аристократия — она везде аристократия. А у меня и герб имеется, и оснастка подходящая. И повадки — соответствующие. Лапы прочь от благородного дона!

Не рискнул итальянский стражник посягнуть на «голубую кровь».

И вместо ареста-задержания получился более-менее вежливый прием. И почетный эскорт.

Англичане подхватили сундучок, и наше посольство неторопливо двинулось к городским воротам.

Там нас встретили персоны рангом повыше. Представитель местного графа, светского правителя города и прилежащей территории.

А территория, прямо скажем, богатая! Сады, виноградники и оливковые рощи. Сам город изнутри выглядел не так броско, как снаружи. Однако — процветал. Еще бы ему не процветать! Торговый и сельскохозяйственный центр.

— Слюни подбери, — прошипел я, пихнув в бок Рыжего Лиса, который слишком уж алчно пялился на местные «достопримечательности».

Принимал нас сам граф. Лично. Причем не один, а с самим епископом. Правда, все необходимые меры безопасности были приняты. Руководство обложилось хорошо вооруженной стражей, а на ключевых позициях маячили стрелки.

Хар-рошая у нас репутация!

Первое слово взял мой ярл. Он же — «монах-подвижник». Весьма благочестиво Хрёрек сообщил, что сам Бог вывел нас к стенам сего прекрасного города в Святой Праздник. И в этом он видит Промысел Божий, поскольку в дальнем походе совсем счет времени потерял. Затем фальшивый монах произнес длинную речугу, в которой почти дословно цитировал отца Бернара. Причем на латыни. Вот что значит безукоризненная память.

Я смысл сей речи скорее угадывал, чем понимал. С латынью у меня — не слишком.

У ярла — значительно лучше, но акцент, надо полагать, имел место быть, потому что по роже епископа видно — он напряженно пытается удержать нить повествования, но получается — не очень.

Так что минут через пять епископ не выдержал и поинтересовался, как столь благочестивый муж оказался в обществе язычников. В рабство взяли?

Отнюдь, отвечал мой ярл торжественно. Сам примкнул. Дабы обратить темных к Свету.

Большие страдания претерпел, скромно потупившись, сообщил псевдомонах, зато и преуспел немало.