Дело Судьи Ди

— Ты понимаешь, еч, — доверительно понизил голос Баг и подошел к напарнику на шаг ближе, — не мужское это, конечно, дело — сны друг дружке рассказывать, но… мне накануне сон странный приснился… или и не сон даже… про грушевое дерево и какую-то деву… Или не сон…

Богдан вздрогнул. Налетевшее воспоминание было резким, как оплеуха.

— И мне, — сказал он.

— А?.. — уставился на него Баг. — Тоже про грушу?

— Ну да… Еще в воздухолете. — Богдан воздержался от подробностей, они были слишком личными.

— Ну вот! Стало быть… Ох, Гуаньинь милосердная… знать бы раньше! Ведь ни ты, ни я не стали все ж таки ковыряться под этой грушей! Нам даже в голову не пришло! А вот этот… вот этот…

— Да что такое? — повысил голос Богдан. Даже ангельскому терпению раньше или позже приходит конец.

Судья Ди открыл один глаз и посмотрел на сановника с явной насмешкой. Мол, кричи не кричи — дело сделано.

Баг опрометью кинулся к своему столу и схватил лежащий там листок мятой, грязной бумаги.

— Вот что такое! — воскликнул он, загодя тыча листком в сторону Богдана и набегая на него, как паровоз. — Вот! Ведь это он там рылся! Я еще тогда обратил внимание, отнять пытался, а этот — ни в какую. Потом ты умчался в посольство, мы — сюда… И только тут этот хвостатый аспид пасть свою разжал — и бумажка выпала! Понимаешь? Сначала я решил — это просто вроде как мелкая кража, надо завтра же, когда будем на приеме, вернуть, откуда взято. Хотел подобрать — а он лапой придавил этак… и смотрит. Когти то выпустит, то снова уберет. Как бы разглаживает мне… читай, мол. Волей-неволей прочитаешь…, взгляд упал… и…

Богдан наконец принял из руки друга трясущийся в воздухе мятый лист тонкой, драгоценной бумаги — бумага когда-то была нежно-сиреневой, с водяными знаками. Поправив очки, вгляделся.

Прочитать и впрямь можно было быстро, одним беглым взглядом — потому что читались лишь несколько десятков иероглифов. Остальные безнадежно и давно расплылись, раскисли, превратились в давно поблекшие потеки; дожди, и снега, и оттепели отнюдь не пощадили изящной вязи каллиграфически выведенных знаков. Почерк выдавал характер мягкий, нерешительный: сохранившиеся знаки не отличались решительными углами черт, напротив — линии были округлые, даже вроде как нежные.

Чуть ниже: «…никому не могу рассказать — так велит долг верной…»

Дальше, почти в середине листа: «…случайно услышав, поняла, что ты принял ислам не по велению души, но по неким политическим соображениям, после тайных свиданий с этими странными…»

Почти сразу после: «…принимать такие подарки! Иначе в Поднебесной непременно случится большая смута…»

— И разорвалось… — медленно проговорил Богдан.

Он весь будто смерзся, оледенел.

— Ты понял? — почему-то шепотом спросил Баг.